Исповедь Буратино

7 февраля этого года не стало Педагога и Музыканта с большой буквы – Ольги Фёдоровны Чемодановой, замечательной пианистки и концертмейстера Воркутинского музыкального колледжа, удивительного Гуру абсолютно для всех своих учеников. Я знала, что она болеет, и всё-таки новость оглушила. Потому что сказать, что Ольга Фёдоровна сыграла в моей жизни важную роль – значит не сказать ничего. Она для меня – Великий Педагог. Может быть, она и не знала о том, как я её боготворю, скольким ей обязана. Но, надеюсь, всё-таки она чувствовала это. Впрочем, для неё я – только малый огонёчек на музыкальном небосклоне звёзд и звёздочек, которые она зажгла своим талантом, верой и любовью.

При всей демократичности Чемоданова была человеком застёгнутым на все пуговицы – в смысле самодисциплины и внутренней строгости. Именно эти качества и помогли хрупкой миниатюрной чувашской девочке с маленькой, «нефортепьянной» ладошкой отважиться поступить в московскую Гнесинку, блестяще окончить этот престижнейший вуз, а потом занять одно из самых почётных мест в Воркутинском музыкальном училище – место Педагога, создавшего свою собственную уникальную педагогическую систему. Эта система не давала сбоев – все без исключения подопечные Чемодановой хорошо учились, выбивались в лидеры, а многие после окончания училища продолжали обучение в высших учебных заведениях, впоследствии становясь видными музыкантами.

Я много думала над тем, как ей это удавалось. И пришла к выводу, что она применяла индивидуальные психологические методы, которые именно данного ученика могли мотивировать на занятия, на духовный рост, на серьёзную работу над собой.

Итак, после 8-го класса, небывало жарким летом 1981 года, я поступала в музыкальное училище города Воркуты. Отношения со школьными учителями у меня складывались очень непросто – в советской школе не любили тех, кто умел мыслить самостоятельно, пытались всех пригладить под одну гребёнку. Но я не приглаживалась – я бунтовала. Ну не могла я мириться с несправедливостью, ханжеством и полным неуважением к ученикам! А ещё я занималась тем, чем продолжаю заниматься и по сей день – писала стихи и песни, и ради этого иногда пропускала обе школы – и общеобразовательную, и музыкальную, – чтобы дома спокойно посидеть за фортепиано, поработать над очередной композицией. Каюсь: для освобождения этих светлых окошек в моей ежедневной рутине мне приходилось врать. В школе говорила, что у меня концерт, а в музыкалке сочиняла, что в школе контрольная. Таким образом я выигрывала для себя «творческий день».

В результате – «неуд» по поведению за восьмой класс. Но и мой преподаватель по фортепиано, Светлана Александровна Ивановская, не простила моих прогулов. И приготовила мне тройной удар: настояла, чтобы мне поставили четвёрку на выпускном, хотя комиссия склонялась к отличной оценке, не дала мне рекомендацию в училище и отказалась готовить меня к поступлению.

А поступление в музучилище было для меня вопросом жизни и смерти. Дома тяжело болела бабушка, проблемы сыпались как из рога изобилия, и на семейном совете мама выразила надежду: если меня зачислят – это будет поворотом к новой, радостной жизни для всей семьи! И я не имела права подвести.

Занималась я, надо сказать, как сумасшедшая – часов по 6-8 в день. И всё-таки у меня не было никакой уверенности, что меня примут, поэтому я решила не испытывать судьбу и поступать не на фортепианное, а на теоретическое отделение. В связи с этим на консультацию в училище я пришла к Владимиру Валентиновичу Ерёмину – он был талантище и умница, обладал композиторским даром. Когда я легко, один за другим, разделалась с диктантами разной степени сложности, Ерёмин заметно удивился и сказал: «Слушай, а зачем тебе теоретическое? Не хочешь пойти на фанеру?» И когда я промычала что-то невразумительное, решительно выдал в излюбленной своей ироничной манере: «Давай я отведу тебя к Чемодану!» – «Куда?!» – поразилась я. – «Ну, к Чемодановой Ольге Фёдоровне, тебе явно туда!»

Вот так я предстала пред очи одного из лучших педагогов училища. Аккуратная строгая женщина в очках, сидя за роялем, усадила меня за второй инструмент и предложила сыграть вступительную программу. Я повиновалась. Прослушав, она произнесла только одно слово: «Чистенько».

Затем попросила:

– Сыграйте что-нибудь из свободной программы. Вы разучиваете что-то ещё, для себя?

К счастью, я хорошо знала наизусть «Лунную сонату», которую любила моя бабушка. Когда я доиграла, Ольга Фёдоровна удовлетворённо покачала головой, но тут же добавила, что я взяла одну неверную ноту. Я была потрясена. Услышать в этом каскаде звуков одну неточную ноту!!! Мне тогда и в голову не могло прийти, какое количество произведений знает на слух эта такая обычная на вид женщина, какие у неё потрясающие музыкальные память, вкус и эрудиция!

И тут она спросила:

– А сколько всего у Бетховена сонат?

Я растерялась. Я в то время понятия не имела, сколько у Бетховена сонат! Чемоданова испытующе на меня смотрела.

– Н-не знаю… – пролепетала я.

– Ну, хотя бы приблизительно можете сказать?

– Ну-у… Может, пятнадцать? – нерешительно выдавила из себя я.

– Тридцать две! – отчеканила моя визави. – Знать, сколько у Бетховена сонат, у Шопена этюдов, у Баха прелюдий и фуг – святой долг каждого уважающего себя музыканта!

Милая, дорогая моя Ольга Фёдоровна! Я теперь знаю и это, и ещё много чего другого – и всё благодаря Вашей беспощадной строгости не только ко всем нам, кого Вам приходилось тащить в мир знаний из болота невежества, но и к себе самой. Вы учили нас только тому, чего неукоснительно требовали и от себя.

Но я забегаю вперёд. А тогда мне было велено готовиться к экзаменам на фортепианное отделение. Помню, как мы сдали специальность, столпились в коридоре, взволнованно гудели и жужжали… Потом, кажется, Инна Толмачёва сообщила, что получила 4+. (Да-да, именно так ставились баллы, с плюсами и минусами! Как потом нам объяснили, пятёрок нам не ставили принципиально, ибо на пятёрку играет только Рихтер. Вот такие тогда были критерии!) Я забеспокоилась: а что у меня? Вдруг низкий балл? Может, мне вообще нет смысла сдавать следующие предметы? В сильнейшем волнении поднялась на второй этаж и робко заглянула в зал. Там сидела – нет, царствовала, так мне показалось! – Чемоданова, в единственном экземпляре. Она была в тот год председателем приёмной комиссии. Заплетающимся от смущения языком я спросила, не может ли она мне сказать, какая у меня оценка. Очки педагога так пристально уставились на меня, что я невольно съёжилась.

– У вас четвёрка.

– Спасибо… – пробормотала я и хотела уже идти, но неожиданно обернулась и с отчаянием выдохнула: – Скажите, а мне имеет смысл сдавать экзамены дальше?!

И тут случилось страшное. Очки вновь недобро сверкнули, и я услышала громкий насмешливый голос:

– Кажется, кто-то любит слишком много разговаривать!

Меня как ветром сдуло. И с того момента ничего я так не боялась, как чемодановской иронии. Я была очень неуверенная в себе девочка, изо всех силёнок боровшаяся со своими подростковыми комплексами. И если на меня повышали голос, для меня это уже была психологическая травма. А если высмеивали – я терялась вовсе.

После сдачи всех экзаменов, узнав, что прошла по конкурсу, я мысленно молилась, чтобы не попасть к Чемодановой. Однако она сама неожиданно подошла ко мне и сообщила, что я зачислена в её класс. У меня от ужаса чуть ноги не отнялись.

– Вы… будете у меня? – прошелестела я чужим голосом.

– Нет, это вы будете у меня! – последовал незамедлительный ответ.

И я поняла, что случилась катастрофа, потому что я панически боюсь эту женщину. Помню, что многие ребята, направленные к другим педагогам, завидовали мне, но я готова была тогда поменяться с любым из них – только бы не попадать больше под прицел этих прожигающих меня насквозь линз!

Начались учебные будни. Каждое занятие для меня было мучительно – я шла к Чемодановой будто на расстрел. Она обтачивала меня, как папа Карло своё бестолковое полено. Она безжалостно меня высмеивала. Она выставляла меня за дверь, если я не приносила ей разбор нового произведения выученным уже набело. Она просто говорила: «Мне с вами неинтересно. Идите учите…» Пристыженная, раздавленная, я брела домой и на следующий урок приносила уже практически выученную наизусть пьесу. Тогда Ольга Фёдоровна оживлялась, и начиналась работа. Она никогда не хвалила меня, хотя я так нуждалась в поощрении – ну хотя бы маленьком! По её мнению, у меня всегда всё было хуже, чем у других.

Подспудно она с самого начала готовила меня к мысли о консерватории, причём делала это тоже весьма своеобразно. «Бездарностям, – говорила она вкрадчиво, – нужно получать высшее образование. Это талантливые люди могут себе позволить не учиться, понимаете?» Вообще у неё была такая манера – выражаться не конкретно, а намёками, ходить вокруг да около, предоставляя собеседнику возможность самому догадываться и делать выводы.

На экзаменах я стабильно получала свою четвёрку. Играла хорошо, но чего-то мне всякий раз не хватало. Чемоданова не скрывала, что любит отличников, поэтому после очередного академического смотрела на меня как на недоразумение, протягивала зачётку и насмешливо цедила: «Берите свою четвёрочку!»

В середине второго курса, перед самым Новым годом, Ольга Фёдоровна вызвала меня на репетицию. У меня не получался какой-то этюд. Был предновогодний вечер, вся страна уже готовила оливье, скоро должна была начаться рязановская «Ирония судьбы», а моя ирония судьбы держала меня в ледяном зале, где я, давясь слезами, окоченевшими пальцами играла ненавистный этюд. Чемоданова требовала повторять ещё и ещё, и мне казалось, что она здесь только потому, что её никто не ждёт дома, и она просто издевается надо мной, не отпуская отмечать праздник.

Как я заблуждалась тогда, как многого ещё не понимала! В действительности Ольга Фёдоровна раз за разом подавала мне пример стоического служения избранному делу, которое нельзя делать наполовину, чуть-чуть – а только отдаваться всецело, доводить каждый штрих до совершенства, поднимаясь до самых запредельных высот профессии. А иначе, считала она, не стоит и браться.

Я обморочно боялась её ровно два года, пока однажды, в начале третьего курса, случайно оставшись на какое-то время одна в кабинете, не заглянула в раскрытый чемодановский журнал. В журнале были какие-то записи карандашом, пометки, и мне ужасно хотелось глянуть, что же она там пишет. Оказывается, она вела собственное досье на каждого ученика. И вот совершенно неожиданно для себя я обнаружила, что по всем параметрам она ставит мне только плюсики и пятёрки: сценическая выдержка, музыкальный слух, память, актёрские способности, индивидуальность, музыкальность, исполнительское мастерство…

Я не могла поверить: она обстругивает меня как полено и при этом втайне считает меня очень способной?! Более того: она ставит меня выше многих! Это было открытием века. Конечно, я ничего не сказала ни ей, ни кому-либо ещё, но что-то с этой секунды раз и навсегда изменилось.

На первой же сессии третьего курса я впервые получила пятёрку по специальности. Вышедшая из зала Ольга Фёдоровна буквально светилась от счастья. Прежнего холодка как не бывало! С тех пор других оценок на экзаменах, кроме как «отлично», я не получала до самого выпуска. Но главное: я больше не боялась её! И меня больше не строгали. Мы стали партнёрами – и занимались с упоением, пересиживая лишние часы, взахлёб обсуждая не только саму пьесу, но и композитора, и его манеру письма, и философию музыки и жизни… А как она в учебном порядке показывала игру – это отдельная песня! Повторить один-в-один было невозможно, настолько тонко, глубоко, филигранно, мастерски умела она передавать тончайшие нюансы музыкальных произведений! Она была потрясающим исполнителем.

Она стала мне доверять. Говорила, что пока ты не пережил первое настоящее чувство, первую боль и разочарование, то ни за что не сыграешь Шопена. Нет, сыграть-то сыграешь, но не выразишь и половины заложенного в его музыку. Опыт сердца – вот альфа и омега, лежащие в основе исполнительства. Ещё она часто повторяла, что нельзя садиться за инструмент не почистив зубы и не причесавшись: «Никогда не подпускайте себя к инструменту в распущенном виде – даже если рядом никого нет!»

Она так и продолжала звать меня на «вы», хотя мы давно подружились – и мне это очень нравилось. Я чувствовала себя равной ей. Как ни парадоксально, но поверила я в себя по-настоящему только благодаря чемодановской стружке… Ведь именно она разглядела во мне характер, бойцовские качества, волю к победе. И дала им возможность вызреть и проявиться со всей силой.

Ко мне пришла исполнительская свобода. И я познала, что значит выражение «пальцы пианиста продолжаются клавиатурой». К окончанию учёбы я достигла нирваны – когда ты и инструмент абсолютно единое целое, когда руки играют сами, когда ты не боишься сбиться, а просто наслаждаешься игрой, летишь, паришь над этим миром… Невероятные ощущения! Я выработала собственную концепцию выступлений: сейчас – или никогда! Благодаря этому на экзаменах и концертах я всегда играла значительно лучше, чем на репетициях, выкладываясь до конца.

На выпускном экзамене зал неожиданно зааплодировал, когда я закончила игру. Смущённая, я вышла в фойе, где ко мне подошёл наш настройщик с просьбой дать ему автограф. «Я настраиваю этот инструмент не один год, и могу с уверенностью сказать, что он ни у кого ещё так не звучал, как сегодня!» Это был наш общий триумф: мой – и моей наставницы.

А ещё из меня, буки и индивидуалистки, Чемоданова выковала отличного концертмейстера, научила работать в ансамбле, слушать партнёра, вести его за собой, подхватывать и помогать так незаметно, что комар носа не подточит, даже если партнёр ошибётся…

…Я бесконечно виновата перед Ольгой Фёдоровной – с её помощью и к её радости поступив в Петрозаводскую консерваторию, я учебного заведения не окончила. У меня были на то свои веские причины: во-первых, меня предал любимый. Во-вторых, я очень сильно болела в те годы, о чём никто не знал кроме самых близких. В-третьих – я уже не могла не подчиниться неведомому зову во мне, который властно уводил меня в поэзию. Чемоданова не поддержала моего выбора. Она не понимала, как я могу отречься от всего, что она в меня вложила…

Прекрасная моя, добрая, мудрая, светлая Ольга Фёдоровна! Я давно уже старше её – той, какой она была во времена моей учёбы. И в моей памяти она навсегда прежняя – молодая, изящная, подтянутая, элегантная, очень интеллигентная и крайне независимая.

Но главное: я – не отреклась. Всё, вложенное в меня этим безмерно одарённым человеком и педагогом, дало свои добрые всходы. Как мне пригодились позже все полученные уроки! Чемоданова – это бренд, и мы – те, кому посчастливилось быть её учениками – входим теперь в касту избранных. Пусть я ушла в другую сферу, но чемодановская школа, вылепившая из меня человека, и по сей день ведёт меня по жизни. И помогает верить в себя. И помогает выдерживать самые сокрушительные поражения. И помогает идти к новым вершинам.

Моя бесконечная благодарность Учителю. Слёзы скорби. И светлая память…