Моя родословная. Часть третья

ОТЕЦ

Отца своего помню лишь смутно. Мне было лет семь, когда он погиб, провалившись весной под лёд. И именно те трагические дни сильнее всего врезались в мою память и в сердце.

Это было время, когда на Агидели вскрылся ледяной покров. У обоих берегов реки образовались полыньи, и растрескавшийся лёд оставался только посередине. Берега освободились от снега. Было тепло. Весенний воздух будоражил душу. Мы, ошалевшая от радости детвора, играли над Иделью.

А потом вдруг вся семья всполошилась в тревожном предчувствии: не вернулся домой отец, отправившийся накануне к родственникам в аул за рекой. Послали к Галиулла-бабаю. Тот сказал, что отец ушёл от них ещё накануне. И вот с тех самых пор не было о нём ни слуху, ни духу. Исчез бесследно. Возникло страшное подозрение, что, переправляясь на обратном пути через реку в сумерках, он провалился под лёд. Не вернулся отец ни на вторые, ни на третьи сутки. И вскоре я услышал такую жуткую новость, от которой у меня едва не остановилось сердце: кто-то сказал, будто бы сидевшие на другом берегу мужики заметили, как наш отец показался над водой с противоположной стороны, но не видели, добрался он до этого берега или нет. Однако выяснить, кто именно был очевидцем, так и не удалось, сколько ни пытались. Лишь через несколько лет прошёл слух, будто какие-то люди видели, как наш отец, не доплыв до середины реки, провалился под лёд, а у них не было никакой возможности спасти его. В самом деле, кто бы рискнул ступить в сумерках на растрескавшийся лёд, готовый вот-вот тронуться?

Вот так, канув в ледяную воду, безвременно ушёл из жизни мой отец. Эта версия его гибели была вполне реальной, и нам не оставалось ничего иного, кроме как поверить в неё.

Вечером следующего дня лёд тронулся. Вся Агидель забурлила, пришла в движение. А вскоре из Уфы в направлении к Стерле прошёл первый белый пароход. Потом возле нашей деревни был замечен какой-то буксирный пароход с длинной трубой.

Однажды тихим вечером, где-то в начале мая, когда возобновилось судоходство, сидевшие у реки люди заметили, как на поверхности воды, прямо напротив них, появился какой-то коричневатый, разбухший предмет – на первый взгляд, нечто вроде бочки или ствола дерева. Показавшись, увлекаемый быстрым течением, он тут же устремился дальше. То ли из любопытства, то ли заподозрив неладное, мужчины решили догнать его на лодке. Похожий на человеческое тело объект река несла с такой скоростью, что они, проплыв мимо аула, кое-как нагнали его у устья Бастана. Выловленное тело выволокли на песчаный берег. Оказалось, что это труп моего отца.

Дней сорок он пролежал в воде и был весь в песке. Одежда уже начала гнить. Кожа на бедре разодрана. Напрашивался вывод, что цепь буксира проходившего в тот день парохода сдвинула с места увязшее в песке тело. Если бы не это, то оно либо сгнило бы под толщей песка, либо досталось бы рыбам на корм.

Вот так, на сороковой день после гибели был похоронен мой отец. Посмотреть на него мне не разрешили, опасаясь, что я испугаюсь, увидев его обезображенное лицо. Меня отправили к родственникам со стороны матери в аул Яктыкуль, где отец побывал в последний раз. О том, почему взрослые так со мной поступили, я поведаю позже.

Итак, в семь лет я лишился отца и почти не помню, как он выглядел. Даже малюсенькой фотокарточки не осталось, чтобы освежить мою память. Сохранилось лишь ощущение, которое я испытывал, когда он ласкал меня, щекоча моё лицо и шею своей реденькой, мягкой бородкой.

Отец работал в колхозной конюшне, находившейся прямо напротив нашего дома. Я запомнил, как он, собираясь однажды вести лошадей на водопой, впервые посадил меня верхом перед собой.

Ещё мне помнится, как мы с ним заблудились, возвращаясь через лес мимо кладбища, и как отец умудрился провести лошадь с тяжёлой арбой по топкому месту, не дав ей увязнуть.

Всё остальное, что мне о нём известно, я узнал лишь со слов старших.

Матушка рассказывала, что отец его рано остался без матери, несмотря на то, что она была жива. Дед Гиният взял третьей женой красивую девушку по имени Байрамбика – дочь одного состоятельного человека из деревни Юлык, что на реке Езем-Зилим. Молодая, богатая женщина не ужилась с другими жёнами и, оставив на их попечение четырёхлетнего сынишку, моего отца, вернулась в родительский дом. Так и рос мой отец полусиротой, притесняемый чужими тётками. Сызмальства был вынужден пасти дедовские стада, ухаживать за скотиной. Ему не дали даже возможности посещать медресе. Так и остался мой отец, как мне рассказывали, безграмотным. Да я и сам хорошо помню, что вместо подписи он кое-как выводил родовую тамгу.

О деде моём рассказывали, будто был он скупым и очень суровым баем. Вместо того чтобы нанять батраков, заставлял вкалывать в своём огромном хозяйстве сыновей и дочерей. Но больше всех доставалось моему отцу, брошенному родной матерью.

С началом Первой мировой войны его забрали в солдаты. Доподлинно неизвестно, сколько времени провёл он на фронте и когда попал в плен к немцам. Года три пришлось ему работать на какого-то германского бюргера. А как только освободился из плена, разразилась гражданская война. Отца вновь подхватил и закрутил огненный вихрь.

Мои родители поженились в 1919 году, когда аул переходил то от белых к красным, то наоборот. Пробовали скрываться в лесах, да что толку. Скотины и лошадей у деда было столько, что всё не спрячешь. Вот и грабили его – и те, и другие. Однажды красные увели с собой моего отца вместе с его же лошадьми и телегами, приставив к обозу. И отсутствовал он, по словам матери, несколько месяцев. Был в Аллагуате. Вернулся домой отощавшим – кожа да кости – вместе с заезженными лошадьми, но зато, слава Аллаху, целым и невредимым.

Вот что рассказывала мне о той поре мать:

– Сперва дед отказывался давать красным хороших коней. И тогда отец твой сказал ему: «Ты, что, из-за лошадей без головы хочешь остаться?» И тот был вынужден отправить и лошадей, и сына с красными. Вон, старика Ахматьяна пристрелили только из-за того, что тот стал упираться, когда у него коня забирали. Что белые, что красные – без разницы, они сами себе закон.

А потом она поведала мне, как начиналась у них с отцом совместная жизнь. «Зажили мы отдельно. Твой дед выделил нам одну лишь чесоточную лошадёнку. Да и та очень скоро окочурилась. Делать нечего. Пришлось отцу податься на заработки. Заработал немного денег, вернулся домой, и стало полегче. Выжили в самые страшные голодные годы.

Дед твой умер в семьдесят лет. Несмотря на то, что из-за войны и голода богатства у него поубавилось, основное добро уцелело. Скотины было вдоволь. Зато сколько жён да дочерей! Как начали они между собой наследство делить, так и разошлось оно по рукам. Нам достался скособоченный домишко да утлый сарай. В доме пусто – шаром покати. Ни стола, ни стульев, ни посуды. Даже самовара не было. Хорошо ещё, казан остался. Хоть чай в нём кипятили. Вот так, с первой ложки, с первого колышка начали мы новую жизнь».

С началом коллективизации братишка матери Хаживали Байназаров, будучи коммунистом, одним из первых вступил в колхоз. Записалась туда сестрёнка Хамдия, работавшая учительницей и также состоявшая в партии. Они стали организаторами нового коллективного хозяйства в Утягане. Родители мои вступить в колхоз не могли, для этого у них не было даже лошадки. Впрочем, и желанием таким они, скорее всего, не горели, поскольку ведать не ведали и слыхом не слыхивали, что это такое. Так и копошились, сами по себе, в своём хозяйстве. И только весной 1932 года, когда после всевозможных пертурбаций, названных «перегибом», эта форма хозяйствования обрела более или менее твёрдую почву, мои родители решили пополнить ряды колхозников.

Доставшаяся им от деда старенькая избушка вконец обветшала. Выручив от продажи единственной коровёнки деньги, в 1933 году они построили новый дом. Я же родился в старом, но к тому времени, когда стал сознавать себя, его уже и в помине не было. Зато помню, хоть и смутно, как ставили сруб. Запомнились мне его мощные брёвна, толстенные половые доски, сени…

В этой добротной, красивой бревенчатой избе под соломенной кровлей, с широкими половицами и сенями провёл я детские и отроческие годы. Самый родной и прекрасный в мире, отчий дом вечно пребудет в памяти моей – таким, каким я сам запечатлел его на бумаге.

Отец мой, по рассказам родных и знакомых, был человеком кротким. И это, по-видимому, соответствовало действительности, ибо я тоже не припомню, чтобы он когда-либо сердился и повышал голос. В воспоминаниях отец предстаёт передо мной с приветливой улыбкой на лице. Разговаривал он сдержанно, спокойно. И не забыть мне нежных прикосновений его мягкой бородки к моей шее, тепла ласковых рук.

В детстве меня то и дело сравнивали с ним, говоря: «Вылитый отец, будто две капли воды. Бывает же такое!». Эти слова, которые были для меня как бальзам, до сих пор звучат в моих ушах.

Думаю, что мне передалась не только его внешность, но и нрав.

Ещё я слышал, что отец отличался невероятной терпимостью. Мне кажется, что таким его сделали жизненные невзгоды, раннее сиротство и годы, проведённые в плену. Эту отцовскую терпимость я обнаруживаю и в себе. Терпимое отношение к окружающим я всегда считал очень ценным качеством.

Был мой отец исполнительным и большим трудягой, что свойственно и мне. Но сколь бы ни было велико наше с ним сходство, я не могу утверждать, что являюсь абсолютной его копией.

Отца моего вспоминают как человечного и очень отзывчивого. Я был бы безмерно рад, если бы обладал такими качествами. Но не мне об этом судить, а тем, кто хорошо меня знает, кому я делал добро и смог хоть чем-то помочь.

Отцовское лицо с размытыми чертами, его худощавая фигура так и стоят перед моими глазами до сих пор.

Окончание следует…