«Первые дамы» России, или Девять шедевров Левицкого

На стенах в зале Русского музея оживленно, весело и даже шумно – тут развешаны портреты «смолянок» Дмитрия Левицкого. А посетители ходят тихие, присматриваясь к красоте живописных полотен. И отмечают, что эти фигуры, изображенные во весь рост, отличаются от обычных – поясных, безруких, скованных, а то и вовсе недвижных портретов того времени. Девушки на полотнах Левицкого танцуют, играют на музыкальных инструментах, выступают в спектаклях или просто улыбаются, радуясь своей весне. О них написано много, об этих «очаровательных дурнушках», или «монастырках», но чтобы понять их, надо кое-что знать о Смольном институте.

Первоначально он назывался воспитательным обществом благородных девиц при Воскресенском Смольном женском монастыре. А педагогическая система обучения была создана в соавторстве Екатерины II и крупнейшего деятеля ее царствования Ивана Бецкого. Главной целью реформаторов стало создание особой атмосферы, окружающей ребенка любовью и заботой. Большое внимание уделялось духовному развитию воспитанниц и воспитанию в них чувства собственного достоинства.

В начале XVIII столетия в быстро европеизирующейся России с женским образованием дело обстояло плохо. Судьбой женщины было замужество, дом, дети – к этому и готовили дочерей в дворянских и купеческих семьях. В мужском обществе им отводилась подчиненная роль. Но вскоре все изменилось.

После смерти Петра I век оказался женским. Вспомним, кто правил Россией, – Екатерина I, Анна Иоанновна, Анна Леопольдовна, Елизавета Петровна, Екатерина Великая… Каждая следующая монархиня из этого каталога играла свою роль с большим успехом. Умная, отлично образованная, честолюбивая немка Екатерина II собиралась войти в историю преобразованием «полуазиатской» страны, ввести ее в ансамбль мировых держав и сделать частью Европы. Многое в ее начинаниях потерпело фиаско, но женское образование относится к числу ее больших удач.

Русские дворянки сменили повойники (старинный головной убор) и кокошники на немецкое платье с декольте, а к концу века свободно владели французским, много читали и могли поддержать беседу на любую тему. Этим они были обязаны просветительским устремлениям Екатерины Великой.

…Итак, пятьдесят девочек были зачислены в только что открывшийся Смольный институт с мещанским и дворянским отделениями. Учиться им предстояло многому: правилам воспитания, благонравию, обхождению и чистоте; русскому и четырем иностранным языкам, арифметике, рисованию, танцам, а также рукоделию. Затем прибавлялись история, география, физика, архитектура и «приучение к домоправительству».

Как большого праздника ученицы ждали «собраний», когда к ним приезжали именитые гости и даже иностранцы, проявляя любопытство к обучению «смолянок». Эти встречи имели воспитательный характер – «придать девицам надлежащую и приличную смелость в поведении». А потом такие «собрания» стали еще интереснее, когда в концертах и спектаклях зазвучали голоса юных «монастырок».

Им было невдомек, что «виновником» этих развлечений был Вольтер. Переписываясь с русской императрицей, французский писатель и философ давал различные советы, как лучше просвещать народ. И важную роль он отводил сценическому искусству. Тогда в пансионе появился Иван Дмитревский, талантливый педагог и актер. Он-то и стал обучать девочек актерскому мастерству. К этому времени первые питомицы монастыря подросли и уже вполне владели французским языком и театральными навыками. Вскоре в присутствии гостей воспитанницы Хованская и Хрущева являли свое мастерство в комической опере Киампи «Капризы любви, или Нинетта при дворе». На представлении был известный живописец Дмитрий Левицкий, которому сама императрица поручила написать портреты лучших «смолянок».

Юных «смолянок» Левицкий встречал и раньше – в Эрмитаже, в Летнем саду… Началом этой серии надо считать 1771 год, когда он изобразил Ф. Ржевскую и Н. Давыдову – дуэт маленьких девочек в форменных платьях, с забавной старательностью подражающих взрослым. Это еще не театральная сюита художника, а лишь первый ее фрагмент. Однако через год он получит список девушек, наиболее преуспевающих в пении, танцах и прочих занятиях, и будет их «души изменчивой приметы переносить на полотно».

Мастер портрета мог бы, как и его предшественники, ограничиться сходством лиц и костюмов, но он показал своих героинь в движении на фоне декоративно-условных пейзажей с мягкими купами деревьев и легкими облаками. В чертах девушек видны характеры и то незримое, тонкое неуловимое качество человека, которое мы называем обаянием. Их обучали «танцеванию», драматической игре, изящным манерам – все это схвачено кистью гениального художника, полотна которого отразили танцующих девочек – А. Левшину, И. Борщову.

Но мы видим ее, маленькую, смуглую, чарующую своей улыбкой, слышим шуршащий шелк платья. Художнику дорога не только каждая черточка лица, поворот фигуры, но и переливы тканей, лент и кружев – все, что слагается в изобразительную оду юности и человеческой красоте. Не этот ли образ просвечивает в поэтическом «Портрете» Алексея Толстого: «И полный роз передник из тафты за кончики несли ее персты»? И хотя в прозрачном переднике юной «смолянки» нет роз, зато их сколько угодно в цвете ее лица. Такой увидел эту юную особу Левицкий и запечатлел на века.

Наш воображаемый вернисаж продолжается, и взгляд останавливается на двойном портрете, где Е. Хованская и Е. Хрущева разыгрывают комическую пастораль. Художник не скрывает некрасивых черт Хрущевой – исполнительницы мужской роли, некоторой скованности и робости ее партнерши. Обращают на себя внимание неестественность Хрущевой, недвижность ее глаз, их неучастие в улыбке. Как это возможно у Левицкого, такого искусного в изображении естественности?! Но, приглядевшись, начинаешь понимать, что это театр масок, что Хрущева только притворяется мальчиком-пастушком, как Хованская всего-навсего разыгрывает робость пастушки. В этих наивных образах мастер отразил свежесть и непосредственность юных артистов.

В галерее портретов мы видим и Екатерину Молчанову – девушку в кресле с книгой в руках. Современница Кулибина, читательница Ломоносова, она могла бы стать предшественницей Софьи Ковалевской. Но Молчанова не стала ученым – ее готовили во фрейлины. Вероятно, художник намеренно оставил в тени физические приборы, тем самым подчеркивая, как невысок будет полет у этой ласточки Смольного монастыря.

А пока она отвлеклась от своих ученых мыслей, чтобы поприветствовать гостей – ценителей русского портрета. Мгновение – и она вновь откроет заложенную пальчиком страницу и углубится в чтение…

Глафира Алымова играет на арфе. Позируя, она не думала о том, что ее улыбка перешагнет века и встретится с нашими взглядами. Кажется, будто звучит музыка Рамо, потрескивают свечи в серебряных подсвечниках и дамы в пышных кринолинах вступают в медленное течение гавота. А мы видим, как гибкие руки арфистки на миг замерли в нежном прикосновении к волшебным струнам…

Дмитрий Левицкий писал портреты учениц пансиона около пяти лет. Ныне они – драгоценнейшие полотна Русского музея, где екатерининские воспитанницы из века в век безудержно демонстрируют свои таланты.

Какова же судьба этих девушек? Кого воспитывала екатерининская педагогика? Из «смолянок», изображенных художником, многие встречаются в мемуарной литературе. Глафира Алымова (в замужестве Ржевская) сама оставила воспоминания, к которым нередко обращаются историки. Хованская (пастушка) стала женой поэта Нелединского-Мелецкого, хозяйкой открытого дома, исполнительницей его знаменитых песен. Приближенные к народным, среди которых широко известная и поныне «Выйду я на реченьку», они пользовались большой популярностью. Мелькают имена Хрущевой и Борщовой, играющих в «благородном театре» при «малом дворе» Павла.

Удивительная судьба досталась Екатерине Нелидовой: бывшая многолетней любовью императора Павла, она оказывала на него большое влияние. Великий князь находил в ней нравственную опору, ценил ее ум, сообразительность и душевное равновесие. «Катя» часто останавливала диктатора в минуту гнева, как коня на скаку. Состоявший при дворе А. Шишков замечает в своих мемуарах: «О, если бы при царях, и особенно строптивых и пылких, все были Екатерины Ивановны!»

В воспоминаниях Саблукова, гатчинского офицера, читаем о том, как по желанию императора он танцевал с Нелидовой старинный менуэт: «Что за грацию выказывала она, как прелестно выделывала па и обороты, какая плавность была во всех движениях прелестной крошки, несмотря на высокие каблуки, – точь-в-точь знаменитая Лантини, бывшая ее учительница».

Вот он, словесный портрет, воплощенный кистью Левицкого!

Целых 130 лет портреты воспитанниц Смольного находились в Большом Петергофском дворце и были недоступны даже для профессиональных художников. И лишь после революции они «вышли в народ». В 1905 году в Петербурге открылась выставка русского портрета, и работами Дмитрия Левицкого любовался Валентин Серов. Он долго стоял перед незнакомками ушедших столетий и, взволнованный этими шедеврами, сказал: «Ни перед одним произведением я не испытывал такого потрясения. Это лучшие русские портреты, для нас, художников, откровение…»

…Все дальше в прошлое уходит та эпоха. Вот уже и ХХ век отправился на покой. Современные любители искусства, мы идем в художественный музей на встречу с «первыми дамами» екатерининской эпохи, чей взгляд устремляется к нам потоком понимания. Минутное мечтанье – и из глубины времен зазвучал голос незримого «экскурсовода» Ивана Долгорукого: «Большая часть знакомых мне девушек были монастырки. Привыкнув к общению с ними, я пленялся их воспитанием, простосердечием, добродетельными побуждениями души и здравым рассудком. Они не умели притворяться или лукавить; всегда были открыты со всяким и никакого не показывали кокетства в поведении».

Явившись из забвения, проходят предо мной небесные созданья, в чьих образах и красота былого, и притягательность навсегда ушедшей России. Наша разлученность годами и столетиями лишь прибавляет интереса к молчаливым собеседницам, уютно расположившимся в таинственном зазеркалье. Отчего-то кажется, что там, «в прекрасном далеко», нашим старинным подругам жилось легче, что в них особенно нуждались, их больше ценили и боготворили.

Быть может, в этом обольщении виноваты поклонявшиеся их божественной красоте старые мастера, чья восторженная кисть навеки запечатлела мерцание шелкового платья, живое очарование, нежность улыбки и тонкий, едва уловимый аромат эпохи…