Это было давно. Часть сорок четвертая

А весной 1947 года было решено, что мы с Додкой поедем к папе в Ленинград и заканчивать учебный год будем там. Я уже говорил, что для новичка я очень легко вошёл в коллектив третьего класса в Электростали. Провожали меня с сожалением. Учительница взяла с меня обещание написать о своём впечатлении о Ленинграде. Ведь прошло всего три года, как была разорвана блокада. Всем тяжело было во время войны, но то, что выпало на долю ленинградцев, не шло ни в какое сравнение со всем остальным. И все искренне преклонялись перед их подвигом. Написать я обещал, но для себя решил, что напишу, когда поступлю в нахимовское училище. Я представлял, как отправлю с письмом свою фотокарточку в шикарной морской форме. Представлял, как будет смотреть на неё моя одноклассница черноглазая Люся Черникова, которая мне тогда здорово нравилась. Понятно, что я так и не написал.

Папа мне говорил потом, что он заходил в училище и узнавал о возможности моего поступления туда. Его там спросили: – Вы можете содержать своего сына?

Естественно, папа ответил, что может. – А знаете, сколько мальчишек, у которых отцы-моряки погибли на фронте, приезжают поступать к нам? Гораздо больше, чем мы набираем. Мы их всех не можем принять. Как же мы можем принять вашего сына.

Так был поставлен жирный крест на моей мечте стать нахимовцем.

В квартире мы познакомились с ее хозяйками: тётей Тамарой – Тамарой Николаевной Щелочилиной и двумя ее дочерями – тётей Таней, Татьяной Анатольевной 23 лет и Лялей, Еленой Анатольевной, ей тогда было около 19 лет. Тогда мы не задумывались, почему и в качестве кого папа живёт в этой квартире.

Так как учебный год не кончился, была середина четвертой четверти, мы пошли в школу. Мужская школа N 232 располагалась на улице Плеханова, в пяти минутах ходьбы от нас в сторону Казанского собора.

Мне не впервые было приходить в класс новичком. Большинство ребят в классе были блокадники. И хотя к 1 сентября 1944 года, когда они пошли в первый класс, блокада была уже прорвана, все они пережили её, и отношение к ним учителей, тоже в большинстве своём блокадников, было несколько иным, чем к нам, тем, кто приехал в Ленинград уже после окончания войны. Да и ребята-блокадники держались между собой кучно, общаясь, в основном, друг с другом. Ведь только они учились друг с другом с первого класса. Но у меня появилось несколько товарищей, и я, в отличие от Тбилиси, не чувствовал себя каким-то отверженным.

По выходным мы с папой и тётей Таней много ездили и ходили по Ленинграду. Впервые я жил в таком большом городе. Папа показывал нам места, связанные с его детством и молодостью. Мы побывали у дома на Кировском (до революции – Каменноостровском) проспекте, где прошло его детство, ходили к Александровскому кадетскому корпусу, в нем он когда-то учился.

Посетили Эрмитаж, где нас очень заинтересовали рыцарские доспехи, но музей обороны Ленинграда произвёл на нас большее впечатление. Там было выставлено очень много оружия, были даже настоящие "Катюша" и торпедный катер. От торпедного катера папе пришлось нас, в конце концов, оттаскивать чуть ли не за шиворот. Очень понравился нам и военно-морской музей, особенно, выставленные в нем макеты парусных и современных кораблей.

На улицах Ленинграда было много моряков, большинство матросов было с саблями. Папа объяснил нам, что это курсанты военно-морских училищ и ходят они не с саблями, а с морскими палашами. По этому поводу курсантам мы завидовали жутко. Ленинград того времени видится мне в каком-то прозрачном зыбком мареве. Серые воды Невы, Мойки, Фонтанки, многочисленных каналов. Дома, некоторые со светлыми шрамами от осколков на темной штукатурке фасадов. Выложенные булыжником мостовые улиц и переулков. Немногие улицы тогда были залиты асфальтом. Иногда попадались развалины – сюда упала бомба или снаряд. Широчайший, как мне тогда казалось, Невский с трезвонящими трамваями, на подножках которых висели грозди людей. В солнечные дни золотом горела в конце Невского игла Адмиралтейства.

Дом, в котором мы жили, был угловым. Раньше, до революции, в подъезд, где была квартира Щелочилиных, или в парадное, как его называют в Ленинграде, входили с проспекта Майорова. Но после революции все парадные были наглухо забиты и в подъезд мы попадали со двора с улицы Плеханова. Дело в том, что после революции квартиры часто грабили, поэтому было решено все парадные закрыть, а на лестницы попадать через двор, тяжёлые ворота которого на ночь запирались.

Двор был обычным ленинградским – через длинную тёмную подворотню с вечно открытыми решетчатыми воротами, попадаешь во двор – колодец, вымощенный булыжником. В середине, огороженный невысоким штакетником, небольшой газончик, там же растёт несколько хилых деревцев. Посадили их недавно, те, что росли здесь раньше, вырубили на дрова в блокаду. А на газоне были тогда огороды. Солнце во дворе бывает редко, но не только из-за вечно пасмурной ленинградской погоды. Слишком мал колодец двора и слишком высоки стены окружающих его домов.

Раньше, тоже до революции, вся квартира, в которой мы жили, принадлежала Щелочилиным. Теперь они занимали только две смежных комнаты. Ещё одну комнату занимала женщина – тётя Катя с сыном, нашим сверстником Вовкой, муж ее погиб на фронте, две другие – какая-то бездетная семья и старушка, бывшая домработница Щелочилиных, бабушка Матрена. Она всегда была чем-то недовольна и вечно что-то бубнила себе под нос. К нам с Додкой она относилась без особого одобрения.

Когда мы в 1949 году снова приехали в Ленинград, Вовку мы не застали в живых, он утонул, купаясь в пруду.

В квартире была огромная полутёмная кухня. На кухне всего одно небольшое тусклое окно, смотрящее во двор и дверь, ведущая на лестницу другого подъезда. Этот подъезд имел всего один выход – во двор и назывался "чёрный ход". Обычно им не пользовались. Каждая семья на кухне имела свой стол, на каждом из них примус, а то и два. На кухне вечно стоял запах щей и керосина. Наверху через кухню были протянуты верёвки, на них всегда сушилось чьё-нибудь бельё. В конце кухни – туалет. Утром и вечером прорваться в него было непросто, ведь в квартире, вместе с нами, жило одиннадцать человек. Умывались мы тоже в единственной раковине на кухне. Вообще-то, в квартире была и ванная, но горячей воды не было и ей, почему-то, не пользовались даже для умывания, там только стирали.

А мыться по воскресеньям мы с папой ходили в баню на Фонарную. Баня, когда мы первый раз попали в неё, потрясла нас с Додкой. И не только шикарной раздевалкой с лепниной на потолке, не только моечной с мраморными скамьями, а, главным образом, небольшим бассейном, из которого папе пришлось, в конце концов, чуть ли не силой вытаскивать нас. С тех пор мы с нетерпеньем ожидали очередного банного дня.

Жили все в квартире более или менее мирно, хотя между женщинами бывали иногда перепалки из-за белья, занявшего всю кухню, или из-за очереди мыть места общего пользования. Как я понимаю, с нашим приездом нагрузка на Щелочилиных в этом плане увеличилась, и по поводу величины этого увеличения временами вспыхивали дискуссии, порой, жаркие.