Танцуй от Печки в Хладе, Человече!

Цвета

Есть звезды – Бетельгейзе, Канопус, Альтаир,

Гигантский синий конус...

 

То Вега – жуткий мир,

 

 И астронома вечного Безумная мечта –

Найти звезду любимую!

 Да-да, да...это та!

(И астроном поет Древнюю цыганскую песню:

«В тиши ночной

Стою я одиноко

И жду, когда взойдет Звезда моя...

Приди скорей,

Приди ко мне скорей,

Я жду тебя, Любовь моя!

 

 Ай-нэ-нэ-нэ-нэ, Нэ-нэ-нэ-нэ-нэ-нэ-нэ-нэ-нэ...

 

Я жду... тебя...Любовь моя...»)

 

И робкий подмастерье

У астронома есть...

Он удивленно учится,

 

Открыл он – звезды есть!

 

Но мальчик испугался

Безумных синих звезд,

Жестоких и холодных,

А он и глуп, и прост!

 

И звездочку простую, –

Любимую нашел...

 

Она...

 

Блекла и тускла,

А он нашел, нашел!

 

Чуть теплится жизнежка

В той звездочке его.

Она мерцает,

Гаснет,

Потухнет...

 

Что с того?

 

Она одна

В пространстве

Гигантских синих звезд,

 Безумные таланты –

Спектральный ритм и рост...

 

И шепчет он, тот подмастерье:

«Какая-то она...

И синяя,

и желтая...

 

 Цветная!

Вот те на!

Она же – еле светится.

Она одна, одна.

Страна она Абстрактная,

Абстрактная страна.»

 

И он в тиши проснулся,

И встал, и побежал.

Бежал, бежал, бежал, бежал,

Он к Звездочке бежал!

 

(Он спотыкался и падал,

Но все же выбежал на цветущий Синий луг.

 

Медленно поднял глаза...

И тут же увидел ее –

 

 Свою Звездочку.)

 

Труп. Сонет

                «После вскрытия поэтического тела. Протокол №…»

 

Бледно-розовая жидкость в колбе –

В грации застывшее хрупкое стекло...

Блики, полутени – кровью залило

И лаборатория в безмолвье...

 

Кажется – лишь только слово молви –

Вслух произнеси, что в голову взбрело,

Кашляни иль урони брелок

В это снежно-красное становье –

 

Как свернется сказкой алой в притчу пол,

В пляс пойдут и потолок, и стены,

Откровенно взбухнут болью вены:

Ужас без конца: сестринский протокол...

 

Кто- то написал про стул? ...Вот – стол...

Труп Поэта перед Рифмой – гол!

 

Троллейбус и Август

 

Стал протяжным скрип двери,

Опустилася ночи тень,

И о чем-то молчат фонари,

Отдыхавшие целый день...

 

Тихо шины по лужам шуршат

И квадратики окон зажглись,

Одинокий прохожий не рад

И торопится скрыться вдали...

 

Вот и ветер с балкона, дверь распахнута в август,

Пахнет пылью и яблоком – где ребятня?

Бело-синий троллейбус – пуст-пуст, пуст-пуст-пуст!

Колыбельную нянчит, лаская меня!

 

Он гудит не для всех – он гудит для того,

Кто сегодня один – без звонка, без письма и без гостя...

Этот гул – не «присядь», а «я тут, если что...о-го-го!»

И шуршанье колёс по асфальту – по головке погладил ...дай хвостик!

 

Он отъедет сейчас со смиренным гуденьем

Унося в темноту свой уютный электро-подсвет...

И прохожий исчез. Фонари дремлют. Август, ты – гений!

Распахнул мою дверь и вошел, улыбнувшись: «Привет!!»

И спокойствие это – затем, что я жду продолженья,

Что троллейбус придёт завтра в этот же час...

И гуденье его – не тревога, а просто сопенье:

«Ты не брошен. Мир ездит по кругу. И я –

Для тебя –

Каждый раз...»

 

Танец и змея

 

Просто так – обнять тебя руками,

И сидеть в потемках – грудь к груди...

Не тревожа сумерки словами,

Говоря цветисто о любви...

 

Нам не нужно пламенное слово,

В час разлуки – горько и легко...

Я в глаза твои заглядываю снова –

Кроме слез, не вижу ничего...

 

Просто так – обнять тебя руками

Что дым лет? – осел на рукава...

И в потемках, где остались наши взгляды –

Ткань потерлась, выцвела трава.

 

Нам не нужно пламенное слово –

Тлеют вздохи, угольки в золе.

Я в твои глаза заглядываю снова –

Отраженье Мира вижу в мгле...

 

И ты стала не лицом, а – горизонтом,

Нет, не телом – формой всех моих стихов,

Ты – пространство в центре дома,

Где я храню осколки нежных слов...

 

Просто так – и всё. Без предисловий.

Мы – два стула, что стоят вдвоем.

В этой тишине, такой веселовдовьей, –

Муза и Словарь. И в ней – поем!

 

Все слова – про то, как в быте тонет

И всплывает вновь незримый лик.

Прижимаю к сердцу не жену, а...зонтик!

Экзистенциональный, всепогодный крик.

 

Дай сказать мне – не «люблю», «спасибо»!

Вот за то, что стала ты углом, стеной,

В что вбиваю гвоздь для новых синих

Облачных картин, написанных с тобой...

 

Мы не грудь к груди – мы полка к полке,

Переплетик к переплету – в тишине.

Ты – обложки все мои... Без кривотолков

Я читаю. Истина – в вине.

 

Обливион. Дорога без Начала и Конца...

 

ПОЭМА

В трех действиях

1. «A poet's work... to name the unnamable, to point at frauds, to take sides, start arguments, shape the world and stop it from going to sleep. »

(«Работа поэта... называть неименуемое, указывать на мошенников, принимать чью-то сторону, начинать споры, формировать мир и не давать ему заснуть.») Салман Рушди "Сатанинские стихи".

 

1)

1991 год. Елабуга. Татарстан. Кладбище. Могила М. Цветаевой...

 

ПОЭТЕССА:

 

Тихая Елабуга, Маринино кладбище, –

Узкими дорожками здесь ходил Всевышний...

 

Здесь твоей могилы крестик затерялся, –

Городок немилый, городок постылый!

 

Сердце замирает. Шея, словно в петле...

Воздуха и света! Где, Марина, где ты???

 

Строчки милых песен – вы живы поныне!

Мир, по счастью, тесен – я пришла к Марине...

 

Тихая Елабуга, тихое кладбище,

Будь благословенно – Маринино жилище!

 

ПОЭТ:

 

Душа не просит сладострастья,

Железной логики стихов!

Душа в твоей, Марина, власти –

Целомудренных, чистых слов...

 

И красной нитью пуповина

Легла в тот сорок первый год,

Мне больно – я твой сын, Марина!

Мне больно – губы милой – лед...

 

Я видел кладбище далече,

Где ты, нетленная, лежишь,

Нетленна мысль твоя, ты – вече, –

Тугую режущее тишь...

 

Мне станет душно – я открою

Окно в морозный, стылый мир...

Мне станет больно – я не скрою

Заплатой слов – бесценных дыр!

 

2)

2026 год. Уфа. Могила Мустая Карима.

 

ПОЭТЕССА:

 

Как странно, что Конь не сбегает с путей,

Вот топот копыт над душистою хвоей

Взмывающий в небо Конь – словострастей –

Пегас! Мы твой гимн молча слушаем, – стоя!

 

В Уфе – красноречьем могилы твоей

Дыханьем согреешь плиту, – dolce vita!

Бежит он, –  копыта стучат всё сильней,

Вот новые строчки! И Рифма – молитва!

 

На карте Башкирии – есть бересток,

Что он принесёт, улетая к Марине?

Тот самый листочек, Руси лоскуток,

И конь целует в лоб тебя, наш славный гений!

 

ПОЭТ:

–

Душа.

Душа, кричи! – душа,

не

молчи!

и жди:

когда

громада небес

сожмётся

в один березовый

листок.

–

Вы думаете –

это Пегас

бежит

по мокрой

после дождя аллее кладбища?

Ошиблись.

Это

сама Башкирия

взмыла

звёздным роддомом,

крылатым

госпиталем Душ –

вот тут:

ля...

ля...

фа...

фа...

 

Уфа...

–

А я?

Я буду жить

для всех,

кто подпоёт:

«Не русский я,

но россиянин» –

это твой

бесконечный

экватор.

 

Пересечешь?

Я вырву

из горла

железный

гвоздь

и воткну

в полотно слов!

Я – тень Коня

Покровителя -

 

Поэта Салавата

 

не крест несет –

(свой крест), –

а

дорогу без

начала

и

конца...

 

 

3)

2141 год. Южный полюс. Хранилище Льда.

(Архив забвенных текстов человечества. Два силуэта у терминала.)

 

ПОЭТЕССА (голос как звук ледяной иглы, кратко, с паузами, нараспев):

 

О, Слава –

эта вывеска

на пустом,

стылом

доме.

 

О, Память –

эта трещина

во льдах

вечных.

нечеловечных...

 

А мы – лишь

черви в янтаре,

грызущие свой

мрак

Забвения.

 

Но если Червь

грызёт

не Забвение,

а Лёд Стиха –

 

то, может,

лёд когда-то

побежит

ручейком?

 

О, эта мысль –

уже побег

сквозь вечную

Пустоту…

 

Забвения...

 

---

 

ПОЭТ (после долгого молчания):

 

О, если сможешь наблюдать стихи свои,

Что пели, как шмели в июльском зное, –

Поставят шифр в архив: То "Были - Небыли"!

Не дрогнув, Холод паузу возьмет в апноэ (G 47.3.)

Где даже эхо кашлянет сиротским гноем...

 

И если сможешь быть червём в Забвенья глыбе,

Что век лежит бездвижно и смирясь,

Ее точит день за деньком оракул в древних Фивах:

Изрек, что Соломоново «пройдёт» – вот мыслегрязь!

Не приговору верь, а факту, он – как ветер;

 

И Поэтессу если зришь у края света,

Где время спит, завернутое в ночь,

Поймёте (оба вы), что диалог исчез – балетом

Последний свет протанцевал в чреде тысячелетий,

Но не сломаетесь, ведь – оба вы – с приветом!

 

Если сможешь вспомянуть Марину и Мустая,

Как предков – не икон былого Рая,

А передашь лайфхак, как ген – не в строчках,

А в жесте, взгляде, паузе и точках –

Гранита крепче вы, О, Мама дорогая!

 

И если Червь ты, то твой ход – ползком из Рая

Броском на марше, борозда – в Веках,

И ты грызёшь не Лёд, – а Стихотворный Прах!

И знаешь, он – лишь тень от крыльев юркого Пегаса,

Летит который где-то – лидер класса!

 

То – ты, Поэт. И пусть архивы школьного журнала

Фактографически вопят оценками твоими впредь;

И – да! Твой «червь» поболее молекулы – заметь:

Стволом ты станешь, корнем и ветвями –

И Древом, листья чьи – сонетов оригами,

Что повторят: "Вначале было Слово" – Печка!

Танцуй от Печки в Хладе, Человече!

 

---

 

ПОЭТЕССА (после паузы, уже не читая нараспев, а просто говоря):

«И это пройдёт» … Но пока эта фраза жива – это еще полбеды – так победи!

 

ПОЭТ

Да. Мы – черви. Но мы точим не древесину Забвения. Мы точим Время. И, возможно, именно червям доверено прогрызть тоннель к новому (То есть старому!) – Стиху Звезд! Потому что Снежинки Забвения хладные слишком высоко летают, чтобы увидеть трещину, которую проделал Ручеек Талой Воды во льду!

(Они, трясясь от холода, смотрят на архив журнала класса. Где-то в глубине Школы Ледяной Весны мерцают строки Цветаевой: «Стихи растут, как звёзды и как розы…»)

 

FIN

Автор: Адель ЕНИКЕЕВ