Кто увидел тебя, онемел

1

Репа речитатив – элемент популярной, модной и массовой культуры в современной поэзии. И в первых своих стихах Варвара отдаёт ему должное. Реп (рэп) – как бы такая культура вдалбливания, сильно смахивающая на убеждение товарища по злоключению. Потому и ритм такой однонаправленный, сугубо тыкающий слепого котёнка носом в миску. Или в то, во что он обмочился. А чтобы лучше усвоил, «слепошарый»! Таков реп, культура низов, не столько черной расы, сколько тёмной массы современного города людей.

Ритм репа не даёт человеку опомниться и подняться с лопаток. Он нависает над ним, размахивая растопыренными пальцами, продолжая внушать грубые прописные «истины» – подворотни, улицы, двора, низовой и грубой в целом, плоской и недалёкой культуры. Как удар в поддых, как неожиданный пинок в пах. Средство такого речитатива, едва ли не единственное в своей убедительности, ибо оно – разновидность насилия. Не физического, так психологического. Только такое насилие дворовая культура и способна признать. Авторитет для тёмной массы – один: сила, побеждающая её, массу. И вот эту тёмную силу можно как бы танцевать или как бы петь, выдавая за искусство поэзии.

Речитатив репа.

2

Надо отдать должное Варваре Малыгиной – поэтессе: вскоре она не выдерживает этого примитива.

Разительна красота и музыкальность дальнейших, не реперских её строк и рифм. Далее они обретают неподдельный уже изыск, красоту и музыкальность отнюдь не навязчивого свойства, скорее – освободительного.

Рифмы – даже слегка закачаешься от наслаждения. Март / мать, например, в контексте музыкального смысла уже не реперского голимого и прямолинейно-туповатого речитатива – смотрятся. И далее текст: отпускает, отрешает, освобождает своего читателя. Эстетически услаждает – а не уголовно, по кодексу.

И рифмы, рифмы! Иремель/онемел, тропе/успеть, туч/пустоту – и т. п….

И что ни рифма – то находка. Буквально – интрига!

Немного живительной уголовщины (хотя бы в виде ритмического и вербального танцпола) педагогически расслабленной интеллигентской поэзии, конечно, не повредит. Взбодрит иную квёлую кровь, вспрыснет в неё капельку дуста, заставит шипеть и шепелявить. Как бы сквозь угрожающую фиксу. Улыбка животного лица.

Но только если в меру. А кругом – давно перебор. Грубость – не утончённость. Танцующая реп масса, пусть молодёжной, цветно-зеленоволосо разодетой толпы, способна вызвать рвотный рефлекс. Так токсична потеющая в тесном помещении красавица, щедро облитая дорогими духами, только резко подчёркивающими душемутительный её аромат.

3

Никакой токсичности-нечистоплотности в стихах Варвары Малыгиной нет и в помине. Строгие её строчки восходят от лёгкого в своей прозаичности речитатива – далее – к музыкальной поэтической прозрачности, к воздуху словесной музыки. Удивительной, укачивающей, нежно баюкающей в чистоте стихотворных волн последнего в подборке – самого удачного, пожалуй, стихотворения. И самого далёкого от массовой подъездной (или кафешной) реперности, давно набившей оскомину как бесконечное и фальшивое эхо того самого далёкого кайла (первобытно-каменного орудия массового производства), набившего дешёвую и страшную лагерную мозоль не на одну душу множества российских поколений людей, в сущности, невинных.

Ритмы и рифмы Варвары Малыгиной постепенно становятся внутренней формой, превращаются в содержание подлинно поэтического, индивидуально выверяемого искусства изысканного слова. Массовик-затейник здесь более не нужен.

Что ж, это его небольшая личная драма, а массовому искусству, такая измена пойдёт лишь на пользу.

4

В конце концов поэтическое движение Варвары Малыгиной показывает, что существуют на свете не только нищие духом, богатые плотью речитативов абзацы в искусстве. Но и стихотворения вполне людские, если не божественные. А духом – блаженные. Любовь (претворённый Эрос) – и есть поэзия настоящая (не в смысле времени завершённого, а – бесконечно продолженного в будущее).

И патриотизм: не только русско-лагерный, но и искусный.

5

И вот что в итоге мы видим. Традиционная внутренняя форма русского стиха не устраивает, когда попадает в добросовестные руки иного, достаточно продвинутого стихотворца. Рифмы – и сама по себе ценность, и – знаки структурного значения. А когда структура обретает и чуткое ухо поэта, она – блестит, переливается удивительными созвучиями.

Сказанное не отрицает ценности верлибра, скорее дисциплинирует его многочисленного производителя. В конце концов – любой оригинальный частный случай в безликой массовой поэзии – уже немалая удача.

Конечно, важен до обаяния и сам изначальный материал стихов. Их первоматерия. Оная добывается, например, восхождением автора на Иремель. Анагогический акт, необходимый в стихотворчестве. Или погружением, если не в саму бездну (верхнюю или нижнюю), то хотя бы всё же в моменты автобиографические. Строго выдержанные, в случае Варвары Малыгиной.

Но читатель замечательных её строф и сам, без меня, всё это увидит. И поймёт – если глубоко вчувствуется в них. Сопереживательный симпатический дар погружающемуся в поэзию читателю так же необходим, как и поэту.

Алексей Кривошеев

Иремель

Сувенирный в честь назван бальзам.

Иремель, Иремель, Иремель.

Долог, труден путь до и назад.

Кто увидел тебя, онемел

От восторга, от страха. Ведь там

Через речки, ручьи по тропе,

По камням. А дошел – пустота.

И никак подгадать и успеть.

Вот ты был, вот тебя уже нет.

На один заунывный мотив,

Леденя и сдувая с камней,

На вершине лишь ветер свистит.

Тучи ходят одна за другой

Не по небу, а прям по плато,

Синеву окружающих гор,

Приоткрыв, снова прячут. Зато,

Говорят, если духи горы,

Властелины курумов и туч,

Вас пропустят и будут добры,

То рассеют туман-пустоту.

И не только откроется вид!..

Да, похоже, что в рифму с «люблю»,

Чтоб загадывать здесь о любви,

Имя речки/деревни Тюлюк.

Алхимик

В юности я обожала Коэльо.

Определила жизненной целью

Смысл найти и Путь свой единственный.

В книгах же, верила, кроется истина.

Все прочитала, но самым любимым

Был популярный в то время «Алхимик».

Тщетно ждала какого-то знака,

Что дальше делать, так и не знала.

Никто и ничто никуда не зовет.

Поэтому не делала ничего.

В общем, «Алхимик» разочаровал.

В книжках нет смысла, только слова.

Позже сама загнала себя в угол,

Так лишь когда мне совсем пришлось туго,

Встала и все же пошла за Судьбой.

Только не встретила ни любовь,

Ни… Жизнь моя, в сущности, не удалась.

Нет тех, у всех что имеются, благ.

А вот теперь эту книгу Коэльо

Слушаю сыгранной на виолончели.

Я же ее столько раз перечитывала!

Пусть и давно, но по этой причине,

Хоть и, казалось, успел позабыться,

Узнаю в названиях композиций,

В звуках сюжет, пересказанный ими…

Этот альбом так и назван: «Алхимик»,

Прекрасный, что та Мечта!

И так захотелось перечитать!

Но была на Коэльо обижена –

Не нашлось у меня этой книжки!

Уж не знаю, как это возможно!

Что ж, купила в другой обложке.

Думала, будет, как встреча с бывшим возлюбленным,

А словно встретила саму себя юную.

Если бы можно и правда вернуться назад,

Что-то себе той правильное сказать,

Объяснить ей, как будет лучше…

Она всё равно б не послушала.

Зато я следую своей Судьбе.

И что еще надо? – вопрос себе.

Признания, денег, великих дел?

Да еще всё чтоб, как у людей.

Иногда хочется, вроде, судьбы иной,

Но уже и захочешь, а не свернешь.

Без этого останется пустота.

Не знаю, когда всё пошло не так.

Не известно, как было б на самом деле,

Если бы в юности я не читала Коэльо.

Слишком много от жизни ждала –

Благо, нашелся какой-то талант?

Или действительно не могла иначе?

Это всё ничего не значит

Теперь уже. Вглядываюсь в темноту.

«Мактуб».

*  *  *

Рифму не люблю и силлабо-тонику.

Мерить строки, сидя на подоконнике,

Пить из бокала коктейль джин с тоником,

Не размышляя о мировой экономике…

Подбираю рифмы, да все не те.

Навожу тень на плетень,

Натягиваю сову на глобус.

Всё с одной целью: чтобы

Это красиво звучало!

Лыко да мочало – начинай сначала.

Даже если получится хорошо,

Всё равно не попаду в шорт

(а подумать, вот если бы повезло),

Не попаду даже в лонг

Великих поэтов эпохи.

Скорее получится плохо.

И лучше бы как-то без них.

Вспоминать золотые дни

«Серебряного века уфимской поэзии»,

Которые будто пригрезились.

Когда еще были все вместе мы.

Безумно, зато как весело!

Но время берет своё.

Совместно даже не пьем,

Не то, что стихов не читаем!

Причина тому простая…

А, впрочем, что до причин?

Тут важно другое: молчим.

Кто уехал, кто завязал.

И если уж правде в глаза,

Бессмысленно всё, и до кучи

Процесс-то достаточно скучный.

Не важно, та рифма, не та,

Стихи скучно даже читать.

Мой 2007й

В Гостинке, как прежде, тусуется молодежь.

Кто они, эти нынешние, не поймешь.

В 2007м это были эмо.

В свои 22, – вот же тоже, проблема! –

Смотрела на них и чувствовала себя старой

(И эмо поэтому точно б не стала),

Такой умудренную жизнью готкой.

Стояла на промо там в синих колготках,

В оранжевом платье в горошек.

После бегала на свидания с Лёшей,

Синих колгот не снимая,

Влекомая чувством и маем.

Была в него, вроде, влюбленной.

Лёша вскоре ушел к Алёне,

Позже вовсе уехал в Сочи.

У меня шли дела не очень,

Будто кто-то мне карты спутал:

Чуть не отчислили из института,

Умер дед, тяжело заболела мама…

В общем, вышло какое-то «cruel summer».

Дальше – легче, пусть тоже не все шло гладко.

Света меня знакомит с Альбертом – панком

Как-то осенним вечером ранним, темным.

Он за мной заезжал на синей «пятерке».

Те безумства порой вспоминать приятно.

Если бы можно жизнь отмотать обратно

Было, с момента прожить всё снова,

Я б отмотала на осень 2007го.

И тогда б уже снизила планку,

Ни за что бы не бросила панка.

Через пару лет мы бы, наверное, поженились,

Я не связалась бы позже со всеми с ними,

Кто был после. И бесполезно

Не промотала бы дедушкино наследство,

А выгодно бы инвестировала.

Мы бы, может, купили квартиру…

И я никогда бы не стала поэтом.

Жаль, не слушала мудрых советов.

Но была одна выгодная инвестиция:

В 2008м съездила за границу,

И теперь у меня есть город,

Ненадолго приехав в который.

Могу немного побыть счастливой.

*  *  *

Песня колес – один монотонный бит,

Но хороша, пусть даже и так проста.

Поезд идет, нас поезд везет в Сибирь,

Мы проезжаем Северный Казахстан.

Только пейзажей здесь не сыскать иных.

Мимо лесов, полей, городов и рек.

Древний Урал вновь молод в цвету весны,

Но в Зауралье также всё, как и в Пред…

Будто и не проехали мы Урал:

Снова поля, деревни да редкий лес.

Озеро в дымке призрачно, как мираж.

Ехать же с каждым часом все тяжелей.

Как от дороги долгой тут не устать?!

Вскоре надоедает смотреть в окно.

Еду в Сибирь впервые, но Казахстан

Я проезжала также давным-давно.

Летом тогда поехали мы на юг.

Место совсем не то, времена не те.

В том беспощадно жарком, сухом краю,

Сколько хватает глаз, только степь да степь.

Помню, была стоянка Кызылорда.

В окнах всё тот же с разных сторон закат,

Словно по кругу едешь, и никогда

Не доберешься ты никуда, никак.

Верхняя полка, гомон, толпа, жара.

Транспорта лучше, видимо, нет в степи.

Люди, за этим дернув опять стоп-кран,

Едут в вагоне, точно в метро в час-пик.

После заката – время степи остыть.

Запахом рыбы: в поезде продают,

Также носки – то шерсть кораблей пустынь, –

Этим тогда запомнился путь на юг.

Всё там теперь, быть может, совсем не так.

Даже пейзаж: степь тоже весной цветет.

Мы проезжаем Северный Казахстан,

Но почему-то видится мне не тот.

Осень

Осень – прекрасное время, чтоб умереть.

Где-нибудь в сентябре или в октябре.

До холодов, но после недель жары –

Мерзлую землю бульдозер не будет грызть.

Станет осенний лес присыпать листвой,

После начнется зимнее колдовство,

И покрывалом белым укроет снег,

Там же цветы распустятся по весне…

В шорохе листьев слышно их голоса.

Кто-то стихов, может, вовсе и не писал,

Но всё равно поэзия в этом есть.

Скорбь и печаль, и осень – такой контекст.

Осень – прекрасное время, чтоб умереть.

Строчки стихов, как листья, сгорят в костре.

Точку поставить, закончив последний стих,

В осень всё ту же, будто поэт, уйти.

*  *  *

Это твоя реальность,

Та, что тебе дана.

Это район твой спальный.

Это твой вид из окна

На серые многоэтажки,

Встающие всё плотнее.

Вроде бы, точно также,

Но снова смириться с нею

Трудно, как оказалось.

Что ж, выходи наружу.

Это твоя реальность:

Тают сугробы в лужи.

В общем, маршрут здесь ясен:

Через весну и зиму

Как-нибудь пробирайся

К ближайшему магазину.

Видишь все те же лица.

Странно встречаться с ними.

Знакомая продавщица.

Правда, не знаешь имя.

Она – твое имя тоже,

Зато она знает точно,

Зачем ты пришла, и можно

Делать покупки молча…

Вот детский сад и забор.

Помнишь, как в детстве лазили между прутьев

Туда и обратно во двор?

Застывшая в серебре и ртути,

Пойманная амальгамой.

Будто бы в зазеркалье

Видишь пейзаж тот самый.

Это твоя реальность.

Кажется не твоею,

Но не дано иного.

Кажется, не сумеешь

В это поверить снова.

Даже не то печально,

Что возвращаться в будни –

Эта твоя реальность

Вечно твоей не будет.

Песок

Я стояла у кромки Волги,

И неспешно катились волны,

И плескалась вода у ног,

А вокруг тишина и ночь.

Волжский песок в это лето

С собой привезла в балетках.

Вытряхнула во дворе –

Смешались пески двух рек.

Вспомнить песок, чуть помедлив,

Что с берега Караидели

Тек, как вода, из трубы,

Чтобы домам нашим быть.

Под горой (на склонах – деревни)

На песке вырастали деревья,

На нем вырастали дома.

Тут выросла я сама.

Здесь было тогда просторней.

Уходят в песок мои корни,

Точно у тех тополей.

Я становилась взрослей.

Тополя становились выше…

Только теперь так вышло,

Что дальше придется мне

Жить на земле без корней.

Ещё на местах своих вещи,

Казалось, так будет вечно,

Но утекло это всё,

Будто сквозь пальцы песок.

*  *  *

Пройти, хоть, боюсь, нескоро

Душа прекратит болеть,

По улице, по которой

Ходила так много лет.

И, вроде, не стоит плакать:

Второй на подходе март.

Вот памятный супермаркет,

Который любила мать.

И будто бы чужестранка,

Я мимо иду – зачем? –

Ближайшего к дому банка.

Тут – школа, а там – мечеть.

Прямая дорога между

Напомнит о лучших днях.

Здесь всё точно так, как прежде,

Но только здесь нет меня.

Вернуться мечтать не вредно,

Но лучшая жизни часть

Закончилась – снова еду

Туда, где живу сейчас.

Свою всё имеет цену,

Чрез жизнь пролегла межа…

Так долго катить до центра,

Что лучше не выезжать.

Зато – красота пейзажа

(Да ближе небес лазурь)

И крыш девятиэтажек,

Что там, далеко внизу.

Простерлись огни промзоны,

И вышек её, и труб,

До самого горизонта.

Над этим всем на ветру

Стоять с непривычки страшно,

Но в прошлом те времена.

Здесь выше всего две башни –

Моя и еще одна.

И ниже, чем мы, салюты

Сверкали на Новый год.

Но тихо здесь абсолютно

Внутри, что важней всего.

Опять засиделась. Поздно.

Лишь где-то вдали в ночи

Собака залает, поезд

Колесами простучит.

Да в вытяжке ветер воет

И бьется в мое окно.

Ищу, или нет, покоя,

Всё ж лучше здесь жить одной.

Однажды мне станет легче.

Забыть то, что было до,

Не выйдет, но сей скворечник

Теперь навсегда мой дом.

И пусть выбираться в город

Не хочется каждый раз:

И до остановки – в гору,

И с той стороны гора.

Окраина, дом в низине –

Похоже, моя судьба.

Здесь тоже есть магазины,

Здесь тоже есть рядом банк.

Подготовил Алексей Кривошеев