Дрожат от ветра улиц фонари

Мария Ларкина — не только поэтесса, издавшая книгу стихотворений, но и участник многих фестивалей, а также — автор прозаических произведений, повестей и рассказов. Она многолетний участник уфимского лито УФЛИ. Неоднократно публиковалась в газете «Истоки» и других печатных органах.

1

Ностальгия в поэзии как знак верности?

Поэтика Марии Ларкиной поначалу кажется даже бедной, или несколько прибеднённой. Нет в ней художественного великолепия, роскошества красок, лирической силы. Нет сложных ритмов или метров. Стихи написаны не от избытка чувств, а скорее от исчерпанности неких основных событий из жизни лирического персонажа. Теперь осталось только на свете что-то неглавное, неважное, а сама жизнь при этом всё ещё тянется и тянется.

Нет, героиня не жалуется, скорее она жалеет что-то ушедшее, уходящее, любимое. Да вот хотя бы даже снеговика. Иные дорогие и близкие люди ушли из жизни навсегда. Другие, может быть, физически и близко, да только они безнадёжно изменились (и к лучшему ли?). Изменив при этом — то ли себе, то ли общим заветам любви и дружбы, которые родом из невинного детства, чистой и верной юности героини стихов Марии Ларкиной.

Словом, так или иначе, а произошла непоправимая измена то ли мечте, то ли тому образу жизни, который сложился однажды, когда все ещё были живы, счастливы, верны друг другу. И больно, и жалко, и снеговик растает.

И, может быть, некому пожалеть героиню стихотворений Марии так же искренне, как умеет это делать она? И как-то выходит, что только та детская (и юношеская) жизнь (или сказочная мечта той поры о жизни) одна только и была (или казалась таковой?) — прекрасна, убедительна и желанна. Одна детская мечта и помогала существовать на свете, сносить несчастья, которых в реальной жизни всегда воз да маленькая тележка. Словом, раньше, в далёком детстве, спасали добрые сказки, где всегда побеждало добро. А во взрослой жизни, увы, часто побеждает иррациональное зло.

Отчего героиню стихов Марии Ларкиной спасает память — она вновь воодушевляет её, возвращает ей веру в любовь, утраченную надёжность и подлинность изменчивой жизни:

Волосы белой зимы я сплету / В канат, / Чтобы вернуться в город,

Где жив мой брат, / Бабушка, папа, и лает / Мохнатый Джек…

Или:

Не плачь, снеговик, тебя я люблю… или:

Говорят, что в мире всё не ново… и остаётся поверить: и это пройдет…

И вдруг читатель открывает в самой «аскетичности» выразительных средств Марии иное, какое-то непоколебимое светлое начало как свойство её поэзии. Это необыкновенно убедительная, достоверная интонация её стихов. «Небогатая», но обаятельная музыка её стихотворной речи. Она как будто неотделима от самой светлой тишины, недоступной воздействию громкого, словоохотливого, самонадеянного зла. Такое остаётся у читателя впечатление от немногих слов и чувств (искренних, верных, честных, благонамеренных), которые высказаны и выражены в её стихах. Может быть, благое воздействие музыки этих слов на читателя происходит оттого, что идёт она из самой души поэтессы, которую (душу вообще) как не отменяй, а она всё же порой подозрительно ощутимо существует. Как существует от века и сама поэзия («существует, и не в зуб ногой», Маяковский).

Потаённая музыка (или сама душа) в стихе у Марии Ларкиной обретает тело – стихотворное звучание, творческую и гармоническую меру, регулирующую стихотворческий (чувственный, эмоциональный, даже рассудочный хаос). И, что важно, отзывчивость поэта выражается в созвучиях, оперённых и заточенных рифмой. (Вспомни, читатель, дивные всегда современные стихи Пушкина об Эхо и о Рифме, этих двух чудных стихиалиях, или силах самой вечной и божественной Природы.) Так, должно быть, происходит приобщение Марии Ларкиной к подлинной (не устаревающей) мировой поэзии.

Последние стихи в подборке показывают шкалу роста поэтессы. Стихи её к концу становятся более чеканны и обретают мысль, высокий порядок. Ёмкие, лаконичные, они, пожалуй, достигают порой звучания едва ли не классического уровня. Классического, разумеется, не в смысле устаревшего геоцентрического научного мировоззрения, которое презирают современные зелёные авторы и некоторые отчаянные поэтки, но в смысле истинных и вечных гуманитарных ценностей, или Гармонии. И надо думать, ценности эти благополучно существуют (сегодня, как и всегда) наряду с прахом крайней натуралистичности, благим хаосом чувств и оригинальным разбродом многих «современных мыслей» в чересчур горячих или остывших головах иных примелькавшихся наших граждан или, может быть, гражданок.

2

Тут нужно сказать (хочется) несколько непоучительных (нынче все — сами учёные) слов о современности, поисках свободной выразительности и натуралистичности некоторых нынешних авторов (авторок) и стихов.

Мне представляется, что поэзия как род изящной словесности и высшая форма языка гомо сапиенса (собственно орудие его духовного, ценностного, самовоспроизводства) может касаться и соединительных тканей человеческой органики (почему нет, если это делает медицина?). Но возникает настоящая поэзия не из человеческой или животной плоти, если границы этой плоти вообще существуют. Поскольку существует и прах, который органикой вряд ли назвать возможно. Или это «органический прах».

И пусть остаётся вопрос (а в нём — интрига): что это за душа (или дух, сознание), которая сказывается в стихотворении? Есть ли она вообще и чья она, когда речь идёт о высказывании в стихах? Лирический это герой (персонаж только), автор ли это стихотворений подслушал у музыки (или где-то ещё) что-то и выдал за своё (по словам Ахматовой)? Или это иная (совсем, то есть, иная) душа говорит, порой, словами поэтессы и её героини?

Так называемому атеисту-материалисту, учёному, в каком-то смысле проще. Для него существует один лишь стихотворный текст, материя стиха — данность, а не таинственная его заданность. Если вообще такого учёного интересует такой пустяк как стихи.

Но для подлинной поэзии этого никогда не бывает достаточно. Для неё и материя и плоть стиха — величайшая тайна, которая только приоткрывается, когда стихотворец овладевает версификацией.

*  *  *

Куришь одну за другой

И свистишь в никуда,

Ожидая, что кто-то с небес

Вдруг скрестит провода,

Искры и крики!

Все лучше

Замшелой тиши,

Но в городе этом

Никто никуда не спешит.

И остаётся поверить: и это пройдет...

Наступит весна вся в слезинках,

Меня заберёт.

*  *  *

Волосы белой зимы я сплету

В канат,

Чтобы вернуться в город,

Где жив мой брат,

Бабушка, папа, и лает

Мохнатый Джек,

Мне б по канату

В город, в котором блеск

От фонарей освещает

Бревенчатый дом,

Где пили чай, смеялись о том, о сём...

Мне б по канату туда,

Но растаял снег

...белые волосы...

Города больше нет.

*  *  *

Бабочки садятся на лицо.

Их сдуваю,

Но садятся снова,

Говорят, что в мире всё не ново,

Вьются,

Собираются в кольцо.

Бабочки глаза мои закроют

Тихо-тихо радужным

Крылом

Ландыша весеннего покоем

Укрывают веки

И о том,

Что бывают бури

И ненастья

Забываю

Растворяясь в них,

Трогают за тонкие запястья,

Говоря, что счастье только миг.

*  *  *

Осень приходит в город,

Срывается в нервный плач...

Люди в шапках на головах,

Люди укутают в плащ

Души.

За ветром ворон,

Гонится в черном пальто,

Осень приходит в город,

В мир разноцветных зонтов,

Кладет в карман на удачу

Магниты из лета, где был

Солнечный свет – предатель,

Что незаметно остыл ...

Мотылек

На дачу ко мне прилетал мотылек,

Крылышками об потолок

Шурша,

Говорил: я твоя душа.

Лил летний дождь,

Сидели под козырьком.

Он сказал: будет осень,

И буду я под замком,

Закроешь двери,

Дача лишь летом жива,

Умру я на даче,

Умрет и

Моя душа.

Пришел октябрь,

Вытравил все тепло.

Уехали в город,

В каменный, и ушло

Время, где кто-то

Крылышками шурша,

Говорил: я твоя душа.

Снеговику

Не плачь, снеговик, под весенним солнцем

Век твой не долог, но не уходи.

Не плачь, снеговик, ударяются звонко

Слезы твои о поверхность земли.

С кем же я буду, когда ты исчезнешь,

Смеяться до колик и верить в мечту.

Не плачь, снеговик, не делай мне больно,

И небо подарит снежинки звезду.

Давай позовём холода и морозы,

И снова тебя я из снега слеплю,

Наперекор всем законам природы.

Не плачь, снеговик, тебя я люблю.

*  *  *

Иду в апрель по скользкой колее,

Машины в снег выплевывают грязь.

Весной мы все как будто не в себе,

Весна прелюдия, а лето это страсть.

Она рождается с раскатом грома и

От шумного дождя, травы лесной,

И кажется все дерзким и смешным.

Друг другу повторяем: я с тобой!

Но лист, прилипший на окне, горит,

Сгорает он дотла осенним днем.

Дрожат от ветра улиц фонари,

И кажется, что больше не вдвоем

Те, что шептали: я с тобой... В снегах

Хоронят свои мысли и слова.

Зима расчетлива. Она вселяет страх:

Не сердце правит, правит голова.

Иду в апрель. По скользкой колее,

Машины в снег выплевывают грязь,

Весной мы снова будто не в себе.

В природе действует совсем иная власть.

*  *  *

Темно как в утробе.

На солнце чернильные пятна

Сливаются в точку,

Такую же точно, как ночь.

И точность становится пылью,

Ложится нарядно

На черную землю,

И точки уже не найдешь.

*  *  *

Но где же ты, светлая сторона?

Видишь, во мне улыбается сатана?

Пожарами чёрными уничтожает дома,

Балки горят и крошатся, снова тьма.

Где же ты, ангел, что годы меня берег,

Что приносил мне музу и гнал порок,

После зимы всегда наступала весна,

Но где же она сегодня. Где же она?

Красная астра

Все, что осталось – гербарий красный

Из книги жизни о вечном счастье,

Страницы дней иссушили астру,

И все напрасно.

Все, что осталось – гербарий красный

В страницах книги о мертвом счастье,

А мне б рассыпаться звёздной астрой

и так пропасть бы ...

*  *  *

За ударом удар, крики молнии

И пустота

В пустоте словно в небе повисли мои облака,

Дуновением ветра не движутся и не плывут.

Эту тщетность судьбы ненавижу. Часы идут.

И приносят года, будто волны, нестрашную смерть.

Новый день. Будет солнце. Меня уже нет.

*  *  *

Из самых глубин сердца

Поют скворцы,

Вживаются в клеточки –

Металлические певцы,

Пурпурно-зеленые,

Бронзовые.

Взмах крыла,

Щипаю кожу свою…

Ещё жива.

*  *  *

Маша гладит медведя по жесткой шерсти,

В траве шелестят кузнечики-прыгуны,

Она говорит еле слышно: «Останемся вместе?

Я буду печь пироги и жарить блины.

Я умею быть сильной, умею спасать от боли,

Не помнить обиды и отгонять беду,

Укрывать одеялом, да так, чтобы виделись только

Красивые сны про весеннюю чистоту».

Медведь подымает суровые дуги-брови:

«Так ты пришла, чтобы быть навсегда со мной?»

Маша смеется: «Забудь холода и тревоги,

Время настало – я возвращаюсь домой...»

*  *  *

Мэрилин смотрит в окно, закурив сигарету,

Пепел осядет на старый разбитый кувшин.

Молча ушел, не рассказав по секрету

Тайну коварную странный ее господин.

Мэрилин будто глупа, верит в сказки Диснея,

Плачет над Бэмби, смеется над шуткой простой.

Светские сплетни на раутах будто не терпит,

Шумно вздыхает: "Где мой прекрасный герой?"

Мэрилин не замечает завистливых взглядов,

"Как же везет, этой дуре! Без всяких причин!"

– Сыграна роль, поиграла и больше не надо,

Мэрилин к черту, – подумал ее господин.

Тишь за оком, на руках засыпает собачка,

Мэрилин курит и крутит в руках пистолет.

"Кто-то любил тебя, вот такую чудачку?" –

Спросила, задумавшись. И ответила: "Нет".

Судьбы изумруд

Я запомню твой взгляд,

Чтобы встретиться в жизни другой,

Рассмотреть в пустоте мимолетных, ненужных романов,

Чтоб была я твоя, ну а ты, только мой, только мой…

Чтоб судьбы изумруд я нашла средь миллиардов кораллов…

Я запомню твой голос, услышу его в суете,

Громких улиц, гудков, телефонного гулкого шума,

Чтобы в жизни другой ты шепнул: "Я вернулся к тебе,

Я вернулся, любимая, больше о боли не думай… "

Подготовил подборку Алексей Кривошеев