«Я плеск бирюзовой жажды, слеза бездонного моря…»

В непогоду, в черный дождь…

 

В непогоду, в черный дождь,

Дождь, что бьет по лужам черным, –

Ты и сквозь него пройдешь,

Оставаясь непокорным.

 

Сквозь оконное стекло

Видел ты не раз, не так ли,

Как вода смывает зло

Каждой каплей, каждой каплей?

 

Дождь идет, густой, как лес.

Мир трясется от рыданий:

Очищение небес,

Облегчение страданий…

 

Все сбылось, что не сбылось.

Знаешь с точностью провидца:

Дождь проходит, и искрится

Мир, просвеченный насквозь.

 

 

Деревянная птица

 

"Птица летит в пространстве и видит свою тень".

Е. Кирьянов.

 

Я тень деревянной птицы, излом горбатого клюва

Под струпьями струганых перьев, кайма обожженных крыльев,

Огонь угасшего взгляда.

Тяжелая тень свободы меня отпустить не хочет.

 

А ночью – а ночью

Я плеск бирюзовой жажды, слеза бездонного моря –

Его потаенный голос вплетается в романсеро

Тоски, а подняться к небу

Ни птица, ни тень не могут,

И крылья в бессильной муке дрожат, соприродны небу.

 

А мне – оставаться тенью.

 

Тяжелая тень свободы, излом горбатого клюва…

Всей плотью усталой птицы ее древесная память

Пытается вспомнить небо – а тянет, а тянет в море.

Нет дна у слезы…

И плач деревянной птицы молчит и молчит ночами.

 

Я – тень деревянной птицы.

 

 

Лодочник

 

Факультет исчезнувших вещей,

Времени забытого приметы:

Лодочник в брезентовом плаще

В сизом ореоле сигареты.

 

Осень в зыбком воздухе дрожит

И переливается, как будто

Сторожат, мерцая, миражи

Акварельный сон Стрелецкой бухты.

 

Спит в воде заброшенный понтон.

Здесь - ни корабля, ни пешехода.

Только тишина фантомный звон

Льет в раскрытые ладони лодок.

 

 

Топологическое

 

Плавятся судьбы в тиглях эпох,

Спутались нити в руках кукловода.

В странные тайны играет природа

На перекрестках снов и дорог.

 

Серая тайна мышкой шмыгнет,

Ловко сливаясь с цветами округи.

Версты железные, вьюги, недуги,

Вой поездов и путей разворот.

 

Топологический вышел кунштюк.

Что было близко - растаяло в дымке

Или в дыму, и – ищи невидимку

В гуще забвенья, утрат и разлук.

 

Всё наизнанку, но всюду живут.

Тянутся втайне незримые нити,

Сами не знаем, куда, но смотрите:

Где-то вздохнут - и откликнется тут.

 

Хоть мир и вывернут, нет да сверкнет

Метка родства из чужого Далёка.

Это вскрывается общность истока,

Смутные коды забытых широт.

 

 

Дворик

 

Во дворике, под желтым фонарем,

Тоской напоминающим луну,

Собачий лай заглушит скрип засова.

Мы столько раз сидели тут вдвоем

И слушали ночную тишину

Под мелкой сыпью звездного улова.

 

За клочковатой тучей проплывал

Медвежий ковш, и с твоего плеча

Я смутно различала рукоятку.

И тощий тополь фонарю кивал,

По дальней крыше ветками стуча

В бессилии осеннего припадка.

 

А год спустя – всего лишь через год –

Мы, кажется, подходим к рубежу.

За ним тупик. Все выходы забыты.

Дороги нет назад и нет вперед,

Но я опять во дворик захожу,

Споткнувшись об исхоженные плиты.

 

Скрипит засов, в экстазе лает пес,

Повсюду слякоть, тополь облетел,

В ночи безлунной лампочка мигает.

Грядет зима. Меж нами симбиоз.

Сращение мозгов, сердец и тел.

И боль твоя в мою перерастает.

 

Не найти…

 

Е.К.

 

 

Странности дня переходят в шорохи ночи.

Ощупью тьмы ты ищешь проблеск пути.

Эхо шагов, дорога всех одиночеств…

Но – не найти, не найти, не найти, не найти!

Перебирая разбитого дня осколки,

Под каждый звук заглянешь, под каждый знак.

В трели апреля, льющейся втихомолку,

В каждом «не так», которое в прошлом «так», -

Привкус того, что вкуса иметь не может.

Отзвук того, что явлено тишиной.

Прикосновение, веющее над кожей.

Вот же - сокрытое тающей пеленой!

Ведь в переливах ливней, в изгибах ткани

Столько сплелось – распутай и расплети.

Вот же прореха, слышишь, звенит зиянье?

Нет! Не найти, не найти, не найти, не найти!

Зола

 

И хитрили они на Его глазах,

Но у них был расчет на годы и дни,

И когда поднимался в них ближний страх,

То просили они: повремени!

 

Повремени с болезнью, с нуждой,

Семье дай и стаду обильный приплод.

И с благородной чистой водой

Все время мешались слёзы и пот.

 

И приплод приносили овечьи стада,

Верблюдицы рожали своих верблюжат,

И они забывали о страхе тогда –

Как мысли стынут, руки дрожат.

 

Только Он смотрел, как хитрили они,

А века перед Ним - как пыль на столе.

Вот минули сроки и вышли все дни –

И кто дерзнет искать их следы в золе?

 

 

Ломбард

 

Я пошел и Мысль заложил в ломбард,

И взамен покой получил.

Разгоралась печь – был холодный март.

И сверчок трещал что есть сил.

 

Я тогда себя не сушил тоской,

Я ведь был не так одинок:

У меня огонь, у меня покой,

У меня за стеной сверчок.

 

По ночам мне спать не давал вопрос,

Отчего так пуст этот март?

Наконец я вспомнил, что Мысль отнес

В захолустный темный ломбард.

 

Там на пыльных полках лежит она,

Вянут комнатные цветы.

И вокруг мышиная тишина

И молчание нищеты.

 

Отсыревший угол, темный такой,

В глубине, у потливых стен –

Здесь гнилым туманом стоял покой,

Тот, что я получил взамен.

 

Я купил дурманящее питье,

И в отчаянном сне узнал

Серебристый светоч, дитя мое,

В одряхлевших руках менял.

 

Среди ночи я прибежал в ломбард,

Но была недобрая ночь:

«Очень жаль, так жаль! Вы проспали март!

Мы ничем не можем помочь».

 

Я толкнул его и вошел в чулан.

Он был пуст. В заветном углу

Серебристо-сизый витал туман

И вода была на полу.

 

Обступил вещами меня ломбард.

Их тоска повисла на мне.

Он сказал: «Ну, что ж! Вы проспали март,

А в апреле мысли в цене!».

 

Из-за ширмы радужный попугай

Заорал: «Вы проспали март!».

Он сказал: «Ну что ж! Вот нагрянет май –

Приносите счастье в ломбард».

 

А когда я уже уходил домой,

Он, вздохнув, добавил мне вслед:

«Глупый мальчик, зато у вас есть покой!

У меня и этого нет».

 

Все кипело – праздничная карусель

И листвы благодатный шелк.

В переулке мне глянул в лицо апрель –

Содрогнулся и отошел.

 

Я искал в вечерней толпе чело,

Приютившее мысль мою.

Целый день бродил я – не повезло

Мне в чужом весеннем краю.

 

Возвратившись, нашел я, что смерть легка,

Но что смерть спасет – не нашел.

Я залил огонь, раздавил сверчка

И упал на немытый пол.

 

Я три долгих дня воевал с тоской,

Вспоминая ночь и ломбард.

А потом ко мне снизошел покой.

И забыл я холодный март.

 

 

Забейся в угол

 

Забейся в угол, затаись в щели.

Не жди - сюда не ходят корабли

И не придут. Подсвеченные голой

Седой луной, застрянут на мели.

 

Забейся в угол и укройся тьмой,

Сухой неразродившейся зимой,

Бездействием, глотающим глаголы

В припадке глоссолалии немой.

 

Беспомощным мычанием давись:

Оно – твой голос. Слышишь – он завис,

Похоже, насовсем иссяк, - и, сникнув,

Вались, вались на дно и дальше вниз.

 

Забейся в угол, затаись, молчи,

Пока сама собой не закричит,

Натягивая одеяло рифмы,

Больная строчка, вся дрожа в ночи.

Городской воробей

 

Я – городской воробей, обитатель бульваров и крыш.

Птичка с асфальта, насельник дневных фонарей.

Ветер гоняет линялые клочья афиш,

Прелые листья уносит быстрей и быстрей…

 

Желто-зеленый, нет, изжелта-красный избрав,

Будто солдатик за знаменем, движусь за ним.

В общем строю мы летим, к перспективе припав,

К югу, на солнышко, в общем строю мы летим.

 

Так опьянителен воздух задонских осенних степей,

В золоте рощ растворяется свет и тепло…

Тихо летит за листом городской воробей,

Ветер степной поддувает ему под крыло.

 

Там, паутинкой прозрачной мелькая в развилке ствола,

Вяжется, тянется осень меж горьких осин.

В заводи просинь с отливом и блеском стекла.

В ней отражается неба разверстая синь.

 

Тень перелесков сменяется степью нагой,

В солнечном мареве ястреб, как точка, повис.

Плоть воробьиная дрогнула. Плотью другой

Ястреб насытился, молнией кинувшись вниз.

 

К самому краю палитры осенних красот,

Внятному краю, где краски смертельно остры,

Я воробьиной душой прикоснулся, и ястреб с высот

Дал мне почувствовать силу и ритмы игры.

 

Не для пичужек с асфальта, клюющих в пыли из-под ног,

Эта реальность борьбы, этот огненный ветер степей.

Мечется ветром подхваченный изжелта-красный листок,

Мечется в струях воздушных, не может вздохнуть воробей.

 

Помощи нет, только маленьких крыльев размах,

И пробуждайся, пичужка, живи на износ:

Города нет и кормушки, лишь ветер и солнце в степях,

Сушит и гонит взаправду и жарит всерьез.

 

В травах степных чернотой пробежался пожар,

Ветер разносит по рощам безводье и сушь.

Кончился сон твой асфальтовый про суету и бульвар,

Про шелуху под скамейками, крошки и воду из луж.

 

 

В эти медные дни...

 

«Портреты Ленина и Маймонида лежали рядом. Узловатое железо ленинского черепа и тусклый шелк портретов Маймонида. Прядь женских волос была заложена в книжку постановлений шестого съезда партии, и на полях коммунистических листовок теснились кривые строки древнееврейских стихов. Печальным и скупым дождем падали они на меня — страницы "Песни песней" и револьверные патроны».

И.Э. Бабель. Конармия.

 

В эти медные дни тревога

И слеза тяжелы, как медь.

Ни помыться, ни вспомнить Бога,

Ни подумать, ни пожалеть.

 

Догнила в мозгу Иудея.

Конь измерил пути пустынь.

Вот лежит в полях, холодея,

Подплывая кровью, Волынь.

 

Стаи галок. Обоз. Закаты.

Нищета. Субботний уют.

Диктатура пролетариата.

Штаб, махорка и ундервуд.

 

Черным цветом кровавым летом

В чистом поле цветет беда.

А обещанное Заветом

Не исполнится никогда.

 

То ли дело - штык и граната!

А Скрижали – в давнишнем сне.

Диктатура пролетариата

Не нуждается в старине.

 

Только в зыбком жару тифозном,

Когда слышно, как дышит тьма,

Под таинственным небом звездным

Губы сами прошепчут «Шма…».

 

 

Ты видела в окно волну

 

Ты видела в окно волну,

Вдыхая соль морского ветра.

Ты слышала, как рваным метром

Он ввысь возносит глубину.

И, близость чувствуя с водой

Сквозь доски старого настила,

Ты летней ночью со звездой

О тайнах моря говорила.

 

Но что-то пряталось в кустах,

В полынной памяти оглохшей,

И древний, непонятный страх

Налег на плечи тяжкой ношей.

Что это - тяжесть или боль?

Или фантом самообмана?

Но море добавляло соль

В незаживающую рану.

 

Ведь никогда не передать

В бесплодном поиске просодий,

Как мучает морская гладь,

В какие тьмы она уводит.

Ты не угонишься за ней,

Увязнешь в снах веков слоистых –

О них кричат глаза камней,

Источенных волной и мшистых.

 

И выметет тебя, как лист,

С аллеи слов морская осень,

Она тебя сомнет и скосит –

И снова берег пуст и чист.

И чайка вскрикнет по тебе,

На рыбный промысел взлетая,

И растворится, тая, тая

В сплошной слепящей синеве…

 

Орфография и пунктуация автора сохранены.