Когда я осталась одна на Земле

Автор тринадцати книг, постоянный автор толстых журналов, лауреат многочисленных литературных премий, в том числе «Парабола» Фонда А.А. Вознесенского, победитель Первого всероссийского турнира «Красная площадь. Время поэтов» и обладатель титула «Голос нашего времени». Член Союза писателей Москвы.

Стихи Марии Ватутиной – жестокое и честное свидетельство того, что с нами происходит. Мы имеем дело (именно дело, которое необходимо исполнить) с очень современным поэтом, чья лирическая память отнюдь не свободна от наследственного груза истории и культуры.

У Ватутиной – внутреннее переживание внешнего и внутреннего мира. Градус переживания – запредельный, на разрыв. Она и «народный» поэт, и тонкий философ. Мария умеет в нужный момент включать разные свои лики и таланты. Вот она – человек из народа: «Эх, ухнем! Раззудись, плечо!». Вот она – простая женщина, любимая, мать. Вот она – человек, который иногда интересуется и политикой. И это ещё далеко не всё. Вот у неё – «плач Ярославны». Мы видим, что спектр её интересов необычайно широк. И всё это она талантливо транслирует в своих стихотворениях.

*  *  *

Когда я осталась одна на Земле,

Настолько, что вымерла речь,

Любовь – как записка на голом столе –

Всё тщилась мне руки обжечь.

На что мне она? От нее не испить,

Кому ее нынче сбывать?

Любовь я решила тогда истребить

И стала ее убивать.

Я способы знала, на мне рецидив,

От странствий истерся подол.

Из прошлого зелье обид нацедив,

Я ей подавала на стол.

Топила в беспамятстве – душной реке,

Гнала на неправедный суд.

Висела она на моем волоске,

Но мной управляла и тут.

Портреты я спрятала, письма сожгла,

Чужим раздала послеслов.

Любовь в нелюбви выживала, жила

Моя неземная любовь.

– Что дальше? – кричала я, строчки дробя,

Но, видимо, с первого дня

Не я убивала ее из себя,

Она убивала меня.

*  *  *

Пусть будет так. Черёмуха, акация.

Допустим, Прага. Вышеград в цвету.

Идёт в Европе демобилизация,

А прадед мой вздыхает на посту.

Приказ – вернуть обратно ополчение,

Доставить по домам. Но вот беда:

Боится он, что пункта назначения

Он выбрать не сумеет никогда.

Они с женой скандалили, бывалоча,

И он нашёл другую, ё-моё.

Вскипает сердце у Григорий Палыча,

Когда он вспоминает про неё.

К кому вернуться тропками знакомыми?

А для кого – погибнуть на войне?

И, вспомнив весь позор перед парткомами,

Постановил вернуться не к жене.

Пусть будет так! И жизнь благообразную

Он прожил где-то в хате на краю,

А не разорван вдребезги под Вязьмою

В июле сорок первого в бою.

Пусть будет так. Ведь только лишь поэтому,

Обшаривая поисковики,

Винюсь ему всю жизнь, как неотпетому,

Всем логикам и срокам вопреки.

*  *  *

Помолясь на крашеные стены,

Наклонившись надо мной легко,

Медсестричка колет мимо вены,

И опять, и снова в молоко.

Я не то чтоб насмерть умираю,

Но проверить хочется врачу,

Это я действительно хвораю

Или просто жалости хочу.

Медсестричка тыкает иголкой

В сгиб руки, в запястье – чёрт возьми,

Изверг! А была бы комсомолкой,

Стала б измываться над людьми?

А была б сестрою полевою

Или в санитарном на войне,

Стала б рядом с дыркой пулевою

Ковырять иголочкой во мне?

Я, конечно, та ещё больная –

Одолела штатская напасть,

Только сразу бабку вспоминаю:

Эшелон, эвакопункт, санчасть.

В тыл тяжёлых раненых возила,

Собирала с поля урожай…

Ладно уж, коли ещё, мазила,

Только ради бабки, так и знай.

*  *  *

Твердишь – у победы цена высока,

Чины не признали вину,

Не так, не туда, не такие войска…

Представь на мгновение издалека,

Что мы проиграли войну.

Ну, ты же хотел: не тревожить солдат,

И на переправе коней

Менять, и блокадный отдать Ленинград,

Журить холокост, но с ключами у врат

(Под немцем-то всё посытней).

Представь, навсегда отошли за Урал.

Ушли потихоньку в тайгу.

А с башен кремлёвских все звёзды содрал

Рейхсканцлер и свастикой небо попрал.

Представил? А я не могу.

Ты хочешь вернуться в такую страну:

Колбаски, баварский пивас?

Немецкие земли на Тихом Дону?

Ты хочешь, чтоб мы проиграли войну?

Хотя бы сейчас?

И кто бы ты был, да и был бы вообще?

Когда штурмбаннфюрер в шуршащем плаще,

Не переставая курить,

Уже позаботился, прян и медов,

Чтоб ты не возник на этапе дедов.

О чём мне с тобой говорить?

*  *  *

Шумное восстание листвы.

Дача. Плед. Домашние баретки.

Никогда не знавшая любви,

Женщина сидит на табуретке.

По веранде тянутся шелка,

Тени ярки носятся по доскам.

Это ветер, это облака,

Ледяное солнце в небе плоском.

У неё уснувшая душа,

Вся она застыла на просторе.

Чем она была нехороша,

Что её оставили в простое?

Нет, она привыкла, ничего.

По-другому даже и не сможет.

Сам вопрос вот этот корнево

Ядом катастрофы душу гложет.

И дурней бывают, и тучней.

Что не так? Чего она не знала?

Почему так поступили с ней

Те, кого она обожествляла?

Утром тянет тиною с реки…

А она ведь чудо, в самом деле.

Ну чего тут скажешь: дураки!

Вон какое счастье проглядели.

*  *  *

В тюрьме, в эмиграции, в ссылке,

В российском гнилом закутке,

То с «собственной» пулей в затылке,

То с собственной пулей в виске,

С петлёй на измученной шее

В рассохшейся чёрной избе,

Во рву в пересыльной Рассее

С ежовским клеймом на судьбе,

С инсультом, инфарктом, горячкой

В московской квартире глухой,

В свердловской панельно-барачной –

Опять же с верёвкой бухой,

И тот, что с дуэльною раной,

И – канувший где-то, бог весть,

В нежалкой футболочке драной

Поэт умирает не весь.

Решив рассчитаться с падежной

Системою, словно в бою,

Поэт умирает с надеждой,

Что платит за вечность свою.

Что сразу за этим уходом,

Как только все слёзы прольют,

Его издадут всем народом,

А после всем миром прочтут.

Поэзия, к слову заметим,

Вот так и выходит на тракт.

А смерть по сравнению с этим

В судьбе незначительный факт.

*  *  *

Я вымыла полы и начала сначала

Планировать разбег, побег и перебег

На сторону врагов, которых обличала.

"Пустите на ночлег, – теперь я им кричала, –

Смотрите, я уже приличный человек.

Я правду не люблю, я ближних привечаю,

Читаю на убой и ем, как воробей,

А в прошлом у меня короткая такая

Безрадостная жизнь, я не грущу о ней”.

Мне открывали дверь то дьяволы, то черти,

Я растеряла все, что было у меня

Накоплено на смерть, и к следующей смерти,

Наверно, проклянет меня моя родня.

Но между двух огней – меж будущим и прошлым –

Особо не скопить, обратно не залезть

В космическую щель и выкриком истошным

Не подтвердить того, что ты на свете есть.

*  *  *

В мешанине жизненных неполадок,

В молодом угаре несчастий разных

И меня заботил порой порядок,

Чтобы был на сердце какой-то праздник.

Разбирала вещи свои по полкам,

Пылесосила пол или пыль стирала:

Видно, воздуха не хватало толком,

Не хватало чистого идеала.

Вот и ты по юности блеск наводишь,

Не успею бросить, ты поднимаешь.

Ну а мне хватает теперь всего лишь

Созерцанья данностей, понимаешь?

Крошек хлеба, книжек, молочных пятен,

Словно брошен дом посреди аврала.

Потому что мир слишком стал понятен,

Слишком стар, чтоб я его прибирала.

Мне теперь сидеть и смотреть из кресла,

Как растёт гора материальной хвори.

Прополю порою – и как воскресла,

Но оно опять прорастает вскоре.