Освоить Еву как объект

1

Дарование говорит само за себя. Но чтобы понять его, мало обратить на него внимание, нужна ещё искренняя заинтересованность. А это порой трудно сделать из-за информационного шума от массового и второсортного стихосложения или же собственных жестких представлений о нём.

Непредвзятость – необходимое условие для появления чего-то нового, удивительного и подлинного в искусстве. Благородная скромность дарования, она же его гордость («быть знаменитым некрасиво»?), взыскует такой же ненавязчивой, абсолютной проникновенности и от читателя своих строк. Поэтому представляя их читателю, счастливый стихотворец удовлетворится лишь неподдельной заинтересованностью и любовным вниманием последнего к своему достойному чаду. И всякое другое отношение, пригодное отчасти для ремесленника-торговца своим товаром оптом, едва ли не оскорбительно для него. Талант достоин только восхищения, столь он редок (не массов). Либо – продажности и денег.

Традиционные стихи меньше прочих способны скрыть авторскую бездарность от опытного читателя, поэтому они не в чести у литературных самозванцев. Совсем не потому, что «форма» их устарела. Скорее выйдет из моды бодибилдинг, чем устареет красота поэтического слова. Традицию ведь ещё надо лично освоить, а для этого следует немало потрудиться душой. А если её (души) попросту нет у стихотворца, а есть одно тело и его психика? Какая уж тогда поэзия?

Именно традиция (её знание и умение с ней обращаться) являет собой пробный камень дарования, не говоря о профессиональной пригодности. Традиция – это, прежде всего, посвящённость пишущего в дело поэзии и наследование им некоего глубинного поэтического знания (заодно с основами мастерства). А, следовательно, и передача, трансляция поэтической вести человечеству с целью его дальнейшего сохранения. Это – сама преемственность, без которой нет общего плана и цели поэзии. Всей её картины одновременно. Но не только.

Новация также немыслима без традиции, и озабочена она лишь тем, чтобы традиция, преломившись в ней, засверкала по-новому. Без новации и традиция мертва. Новация вовсе не служит самоутверждению бойкого графомана. Скорее уж наоборот, не позволяет тебе писать так же плохо, как ты писал вчера. И уж конечно, уничтожение традиции – не может быть целью новации, как и целью самого искусства. Это было бы равносильно оболваниванию человеческого вида средствами массовой информации. Сплошной графоманией, недоразумением и подражательством субъектов друг другу, без необходимого понимания ими и усвоения глубинных творческих законов. (Подобное часто происходит в бардовской среде.)

Но поэт служит – если не языку, то поэзии (не прихотям и тщеславию собственного «я»). А где служба – там и долженствование. Девиз «что хочу, то и ворочу» – не для истинного стихотворца. Поэт хочет иного, чем, подчас, человек желает в нём. Потому и цель поэта – поэзия в её целостности. А не традиция/новация. И точно – не собственное «эго».

На фотографии поэт со Славкой.

2

В этом смысле показательны удачные стихи Владимира Овчинникова. Они традиционны, но вместе с тем достаточно неожиданны, чтобы поддерживать в читателе художественный интерес. В каждом стихотворении «случается» какой-то свой, присущий только ему смысл. И читатель радуется этому новому художественному событию. Это и есть – поэзия.

Тогда как у махровых традиционалистов, точно так же, как у их близнецов, отпетых новаторов-формалистов, вместо тонкого художественного смысла запечатлено их раскормленное собственным тщеславием, слишком предсказуемое «я» (подменяющее глубинную форму-содержание самостоятельного и вдохновенного стихотворения).

И крайности у них всегда расходятся, или ощутимо не сходятся. Уходит – гармония.

Хочется указать читателю и на афористичность поэзии В. Овчинникова. Это не дурная простота или нарочитая усложнённость, а довольно сложный изыск многолетнего и благодарного, то есть, проделанного с удовольствием и добросовестностью труда – благородного, пусть и мучительного.

Можно проследить, как поэт меняется по ходу подборки. Оставаясь верным своим принципам: изящной простоте и объективной традиционности, которая, повторимся, ненавязчиво переходит вдруг в индивидуальную инновацию того или иного стихотворения.

Основы при этом не взрываются автором, не спиливается и сук, на котором растёт или вызревает каждый раз чем-то отличный от предыдущего опыта поэтический смысл. Здесь работает не сила инерции или количественно-производственный принцип, но вкус художника слова.

Некоторые строчки В. Овчинникова тяготеют к поговоркам. «Скромные люди живут тихо». «Тщета и Страх выводят в свет дочурку – Суету Сует. Малышка – тот еще бандит! – с совком в песочнице сидит». Свежо, правдиво.

И подобных находок немало! Но читатель и сам их отыщет.

А вот в этих двух строфах выражена едва ли ни целая авторская программа:

Это, с одной стороны, столько же заветная, сколько и редко достижимая цель для любого поэта: драгоценный сплав индивидуального эстетического опыта с неким универсальным, высшим художественным смыслом. Подобное ощущается читателем как эстетическое наслаждение.

А с другой стороны, в случае нашего автора, это, пожалуй, и минимализм. Ибо перед нами «стишок непритязательный», – по свидетельству самого автора. В нём – «мысли-безделушки». Поэт предупреждает об этом читателя лично. И читатель ему благодарен. Мысли более сложные или глубокие, он будет искать у другого поэта, в другом «мешке».

И точно, здесь благодарный читатель в меру изысканных строк, не желающих слишком рисковать завоёванной ими естественностью ради негарантированного достижения форм, может быть, более высокого искусства слова, насладится прекрасной ясностью образов поэзии Владимира Овчинникова, созданных им порой с тонкой иронией и юмором. И, думается, наш читатель останется довольным. Однако не будем гадать, а просто предоставим читателю самому такую возможность.

3

И в заключение добавим. Общая тенденция в поэзии последнего века слишком часто неотличима от основной линии НТП и НТР. Начиналось неплохо, с высокого авангарда и модернизма, а закончилось распадом единого художественного сознания в постмодернизме. В лучшем случае, изощрённой фрагментарностью. Это не столько уже старо, сколько собственно для поэзии бесперспективно.

Но через это следовало пройти, чтобы укрепить собственные свои силы и позиции. «Освоив Еву как объект», поэзия окончательно скатилась на уровень естественной науки. «Небеса захлопнулись», по словам поэта В. Овчинникова. Ещё Николай Бердяев, апостол свободы, в начале прошлого века предупреждал о неизбежной дегуманизации искусства: материализации и безысходной объективации духовной «материи», равносильной смерти искусства. Это и произошло. Но не повсеместно. Есть живые, внутренне свободные, авторы – далёкие от механизмов или тотальных инстинктов, что, в сущности, одно и то же. А с ними – надежда на возвращение всей единой панорамы поэзии, вечно подвижной в своей изменчивой цельности.

Вместе с тем за пределами «освоенного», как Ева, «объекта» осталась и столь желанная для человека гармонического Красота, никогда не поддававшаяся объективации или тотальной натурализации. Красота имеет (всегда имела) своё собственное, нематериальное начало, независимое от «духа» естественно-научного мышления. (Никак целиком к материальности не сводимое (начало), из одной материи не выводимое.) Ни от метода позитивистской науки, ни от естественно-научной прагматики века Красота – не зависима. Она, может быть, ещё имеет отношение к диалектике или мистической метафизике – и то с большими оговорками.

Всё это – слишком, слишком материально по своей «форме», а Красота – «материя» и сверхтонкая и живая. Одним словом: «Красота – язык Бога», а не свойство объекта.

Поэтому, целью поэзии сегодня, как никогда, снова является выход поэзии из «освоенного объекта» – и естественный для неё возврат к своим небесам, к себе самой. К первой, созерцательно-активной Природе. В сферы ноуменальные и интеллигибельные, а то и дальше. Объективация поэтического тела завершилась. Дух Прекрасного покинул освоенный объект.

Чтобы сегодня обрести вновь свой – эстетический – предмет, современный поэт вынужден начать восхождение от тела или его скафандра, к душе – войти внутрь её Космоса, осторожно, не с помощью ракетных железок. Одним мановением живого духа в стихе. Я мог бы сказать также: поэт обязан сегодня снова погрузиться во внутренние глубины души, в обновлённые пучины поэтической духовности, в глубины самой Поэзии. Только так можно выйти к «закрывшимся уму небесам» – к Прекрасному, а то и Возвышенному. К озарённой подлинным поэтическим видением Красоте – не объективной или субъективной, но целокупной, никогда не данной нам в кем-то уже «освоенном объекте».

Мне представляется, что и основная весть поэзии Владимира Овчинникова – об этом самом. И о том, что поэт, даже не будучи амбициозным, всё же является «частичкой мыслящей Земли!».