Требуется человек

Очень популярна была тема вещизма – «пристрастия к вещам, к материальным ценностям в ущерб ценностям духовным». Газеты, радио и телевидение устраивали дискуссии. Приверженцев красивой и модной одежды, мебели презрительно звали барахольщиками, тряпичниками.

В 1960 году на киностудии «Мосфильм» режиссеры Георгий Натансон и Анатолий Эфрос сняли художественный фильм «Шумный день» по пьесе Виктора Розова «В поисках радости». За первые два месяца проката фильм посмотрело 18 млн зрителей.

В кульминации «Шумного дня» юный герой картины Олег (Олег Табаков) хватает шашку своего покойного отца и начинает рубить вещи, которые порядком подпортили жизнь некогда дружной московской семьи.

Я, грешный, отдал щедрую дань морали (в том числе и осуждению вещизма). Перебирая свой архив, я вдруг отчетливо понял, что эти статьи принадлежат истории. Они были написаны во второй половине прошлого века. В стране, которой больше нет. Для читателей, которые жили по иным нравственным принципам и поклонялись другим богам.

ВЕЩЕСТВЕННЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА

Прогремела жизнерадостная песня – и стало тихо.

«В эфире – передача для молодежи», – напомнил репродуктор. Бархатным интимным голосом диктор зачитал два письма.

В первом письме (его автор – пожилой человек, познавший голод и нужду) – удовлетворенность от того, что мы живем в достатке: хорошо одеты, в квартирах сверкает полированная мебель.

В другом (его написал семнадцатилетний юноша) – неприязнь к людям, которые без устали охотятся за торшерами и журнальными столиками. Юноша возмущался бесхарактерностью своего старшего брата, попавшего под пяту жены-накопительницы: «Ее волнует только одно, – полыхал он негодованием, – мебельные гарнитуры и паласы: ради них она работает и живет. Самое ужасное, брат мой – еще недавно заядлый болельщик, большой любитель кино, остроумный собеседник – опустился, потускнел, стал ее жалкой копией...»

Диктор пригласил «дорогих радиослушателей принять участие в разговоре». Зарыдала безутешная скрипка. То был, очевидно, реквием высоким помыслам и большим страстям, раздавленным хрустальной люстрой.

Увы, есть такие беспокойные люди, которые из-за роскошного ковра-пылеуловителя, из-за дубленки или блестящих, до одури в глазах, сапожек, экономят на театре и книгах, расстаются со своими мечтами и принципами.

«Вещная болезнь» – болезнь старая, как мир. И в каменном веке, наверное, один, маясь творческими муками, высекал на скале солнце, а другой бегал до седьмого пота по пещерам в поисках модной дефицитной шкуры. До поры до времени на нее мало обращали внимания: войны, голод, разруха. Стыли мартеновские печи. Молчали электростанции. Надо было поднимать из праха города и села. В условиях мирной обеспеченной жизни «вещная болезнь» представилась вдруг далеко не безобидной. Торжество серванта над человеческим духом – это опасно!

Человек и вещь. Их взаимоотношения складываются не просто.

СТОЛ

Едва проклюнулись весенние ручейки, когда Дмитрий Владимирович Коновалов – перспективный сотрудник перспективного учреждения – получил ордер на квартиру. Настал день переезда.

Собрав еще один (сто первый!) узел, Дмитрий Владимирович присел на стул, осмотрелся – все перевернуто вверх дном, мамаево побоище и только. Закутаны фланелевым тряпьем тарелки с потертыми розами. Распотрошен по косточкам великан-шифоньер. Нелепой фигурой возвышается среди подушек, туфлей и грампластинок опустошенный книжный шкаф. Одиноким верблюдом скорчилась в углу настольная лампа.

Сегодня он переселится в новый дом, а на сердце невесело. Может быть, ему жаль расставаться с этой старой «хибарой»? Узкие, как бойницы, окна, пятнистая сырая стена...

У стены стоял стол, Дмитрий Владимирович сердито покосился на него и вдруг решил, что именно он – стол – виновник его хандры. Накануне на семейном совете было решено: стол в новую квартиру не брать – слишком уж велик, не пройдет в двери, и очень несуразен. Дмитрий Владимирович пробовал возразить женщинам – матери и жене – отступился: слишком долго пришлось бы им объяснять, что значит для него этот вышедший из моды несовременный стол.

Соорудил его дед, Иван Васильевич, задолго до своей кончины. А умер он в 1936 году, слякотной осенью. Через два месяца появился на свет Дмитрий Владимирович, его внук.

При жизни слыл Иван Васильевич великим мастером. Дерево, кожа, железо были подвластны ему. Семейство Иван Васильевич имел немалое: жена и десятеро детей. Днем он слесарничал в железнодорожных мастерских, а вечерами, иногда и за полночь, шил ботинки своим сорванцам – мягкие, удобные, как лапти. Не было в большом хозяйстве Ивана Васильевича такой вещи, которую он не сделал бы своими собственными руками.

С самых первых шагов Дмитрия окружал вещной мир, созданный дедом Иваном.

В поисках уединения шестилетний Коновалов взбирался на маленькую табуретку с мягким сиденьем из верблюжьей шерсти. Если с ним была книжка, он проводил на дедовской табуретке целые часы.

Когда Дмитрий пошел в первый класс, мать положила учебники и тетради в сумку из твердой потрескавшейся кожи. То была сумка деда Ивана. Многие годы еще не старый дед укладывал в нее по утрам слесарный инструмент и, перебросив ремень через плечо, отправлялся в мастерские. Пришло время изношенный, но все еще крепкий ремень деда лег на худое плечо внука.

Набесившись (терминология бабки, намного пережившей своего мужа) всласть во дворе, Дмитрий падал в изнеможении на громадный, окованный железом сундук. Там в ожидании зимы томились пересыпанные нафталином теплые пальто, шерстяные шали, потрепанная рыжая лиса со стеклянными глазами.

Монументальный и вечный, как египетская пирамида, сундук соорудил дед Иван.

Летом, вплоть до 8 класса, Дмитрий не носил обуви. Бывало, не успеет выбежать на улицу, уж ковыляет обратно: распорол ногу ржавым гвоздем или бутылочным стеклом. Мать открывает аптечку, достает йод, и Дмитрий пускается в пляс. Волшебную аптечку, снимавшую жар и головную боль, останавливавшую кровь, смастерил дед Иван.

Одно из самых внушительных своих сооружений – стол – Иван Васильевич возводил в расчете на большую семью. За столом запросто умещалось двенадцать человек. Однажды четырехлетний Коновалов не смог справиться с творческим озарением, взял ножницы и вырезал на скатерти, покрывающей стол, такие замысловатые вензеля, что мать при виде их едва не потеряла сознание.

Пятнадцать лет служил Дмитрию Владимировичу стол верой и правдой. Старый стол знал его перепачканным в чернилах первоклассником и франтоватым студентом-дипломником. За столом деда Ивана Дмитрий Владимирович мучился над курсовыми проектами, спал, положив под голову «Сопромат». За просторным столом деда Ивана он жадно глотал горячую похлебку и клейкий, как замазка, хлеб, а мать, почерневшая от голода и горя, приговаривала: «Не торопись. Никто у тебя его не отнимет» и закрывала лицо рукою. По пальцам прозрачной горошиной катилась слеза. Шел 42-й год.

Дмитрий Владимирович, никогда не видевший деда, давно, с самых ранних лет, знал и чувствовал его. У деда были жесткие прокуренные усы, не хватало двух пальцев на правой руке (нашел патрон на улице, ковырнул гвоздем, пытаясь проникнуть в его тайну, взрыв – пальцев как не бывало). Он часто кашлял – от табачного дыма и слабых легких. Сутулился – от сапожного ремесла. Буянил – от нерастраченной удали. Работал по двадцать часов в сутки. Любил пофилософствовать о житье-бытье со своей собакой. Услышав балалайку или гитару, млел от восторга, случалось – пускал слезу…

Стали выносить мебель. Дмитрий Владимирович взял клещи, отвертку, попытался разобрать стол. Ничего не вышло – он был сработан на века. Тогда Коновалов схватил топор и, злясь на свое бессилие, стал рубить ему ножки. Стол зашатался, рухнул.

...Изуродованная крышка стола лежит теперь на балконе нового дома. По ней ходят. В жаркий летний день ленивый и мечтательный правнук Ивана Васильевича – пятиклассник Максим – бросает на крышку стола поролоновый матрас, укладывается на нем и читает до красных чертиков «Мифы древней Греции».

Квартиру Дмитрия Владимировича заливает лаковое сияние: полированный сервант, полированный шифоньер, полированный стол. Для допотопной продукции деда Ивана места не нашлось. О великом мастере напоминает лишь аптечка, забитая лекарствами. Что-то у Дмитрия Владимировича стала пошаливать печень, и сердчишко стучит с перебоями – время никого не щадит…

ГАРМОШКА

Есть у меня сморщенный от старости фанерный ящичек, что-то вроде квадратного пенала. В нем хранятся сокровища детства: марки, исцарапанное увеличительное стекло, карманные часы без стрелок, билет 13-й Всесоюзной лотереи Осоавиахима, стихотворная листовка «Зачем фронту витамин нужен?», изданная Уфимским витаминным заводом в 1942 году, картонный футляр губной гармошки, зеленые погоны.

Солнечным сентябрьским днем 1946 года, громыхая сапожищами, ввалился в нашу квартиру большой шумный человек – лохматый пыльный чуб, вылинявшая гимнастерка. Поздоровался, сгреб в охапку длинными ручищами женщин, всех их перецеловал. Схватил меня на руки, подбросил к потолку, прижал к черной шершавой щеке. Поставил на пол. Выловил из кармана галифе губную гармошку, протянул ее мне. Сорвал со своих плеч погоны, припечатал их к моим плечам. Прокричал что-то веселое и исчез.

Так наш сосед Петр Никитин пришел с войны.

Прошел месяц, другой. Петр стал самым популярным человеком в большом многолюдном дворе. Закапризничала старушка «Зингер», остановились часы – идут к Петру. Лопнула пружина в патефоне – Никитин исправит. Надо бы перекрыть крышу сарая – Петр поможет. Вдовы и молодые женщины недвусмысленно посматривали на молодого солдата: с таким хозяином не пропадешь – настоящий клад. А он, казалось, признавал одну только в мире женщину – больную старую мать.

Пока Петр был на войне, мать находила в себе силы жить. Вернулся сын. Мать увидела своими глазами: цел, невредим. Успокоилась, пропал интерес к жизни: можно и умирать. И умерла – устала сопротивляться болезням.

Одинокого Петра приютила домовитая покладистая портниха Нина. Поженились. Работал Петр на машиностроительном заводе сварщиком. Зарабатывал неплохо. Вечерами и по выходным по-прежнему выполнял заказы соседей. Благодарные соседи в награду за труды преподносили Петру, как водится, поллитровку. Она-то и разбудила в спокойном, тихом парне необузданного варвара. То изрубит топором самовар, то подожжет портьеры. Человек, знающий душу, секрет вещи, захмелев, расправлялся с нею в два счета. Неделями собирал радиоприемник, чтобы в белой горячке сбросить его на пол.

Настает утро – пора надежд и обещаний. Морщась от головной боли, Никитин просит у жены прощения. Через два-три дня – новый концерт. Постарела, осунулась Нина. Частые слезы иссушили недавно еще свежее, юное лицо. Развестись? Подраставшие сыновья без памяти любили отца, когда он был трезв.

…Развелась Нина с мужем через 25 лет. Младшего сына проводила на службу в армию. Двое других разъехались в разные концы России.

Последнее выступление пятидесятилетнего Никитина состоялось совсем недавно. Вытащив из сарая тяжеленный лом, он попытался разворотить стену пятиэтажного дома. Собрали товарищеский суд. Судили его соседи. Те самые, которые с застенчивой улыбкой вручали ему когда-то поллитровку: «Выпьешь с устатку».

По утрам я частенько встречаюсь с ним. Оба спешим на работу. Стараемся не смотреть друг другу в глаза: для обоих эти минутные встречи тягостны. На нем неизменная замасленная телогрейка и стоптанные кирзовые сапоги. Иногда, отважившись, я всматриваюсь в синеватое лицо, заросшее седой щетиной... и слышу серебристые звуки губной гармошки. Вспоминается черноглазый чубатый парень, весело припечатавший к моим плечам зеленые погоны, покрытые пылью венгерских, германских и австрийских дорог. Он был молод и здоров. Казалось, в его теле бунтовали терпкие жизненные соки. Все у него ладилось, и впереди была целая жизнь – заманчивая и значительная…