Мое ТМУ. Часть третья

Из окон училища хорошо была видна центральная площадь – Победы, здание ЦК компартии Эстонии, гостиница "Палас", ресторан "Астория", Русский драматический театр и холм Тоомпеа с его древними строениями.

В этом здании располагались учебные классы и кабинеты, все основные службы училища. В подвале – столовая и мастерские, на первом и втором этажах – кабинеты начальника училища и его заместителей, начальника ОРСО, кабинеты начальников специальностей, комнаты командиров рот, преподавательская. Актовый зал и спортзал располагались на втором и третьем этажах соответственно. В мансарде – медсанчасть: пара врачебных кабинетов и несколько палат для пациентов, почти всегда пустовавшие. Первый этаж основного крыла здания, вытянувшегося вдоль Пярну мантее, занимал цикл ВМП с его кабинетами, двигателями, минами, торпедами и 37-миллиметровым зенитным автоматом К-70. На втором этаже размещались учебные классы судоводителей, на третьем – наши, судомехаников. Получалось это как-то вопреки реальной жизни, ведь на судне штурмана располагаются наверху – в рубках и на мостике, а механики – в низах, в машине. Окна классов выходили на Пярну мантее, окна просторных коридоров – во двор. На стенах коридоров висели картины на морские темы, на стендах стояли модели судов и военных кораблей.

В этом здании почти 14 часов в сутки и протекала вся наша жизнь.

Ночевали мы в другом здании – экипаже. Экипаж занимал трёхэтажное Г-образное здание на углу улиц Сяде и Вене. Длинная палочка этой буквы "Г" выходила на улицу Сяде. Здесь жили курсанты, а в короткой, выходящей на улицу Вене, были квартиры преподавателей.

Царём и богом экипажа был комендант Коневицкий – пожилой худощавый еврей. Сильно сутулясь, он сновал по экипажу с озабоченным видом, подмечая, где надо что-то подкрасить, подправить. В его ведении было все, что находилось в экипаже: мебель, постели. У него дежурные по ротам получали по пятницам постельное белье для обмена, по пятницам же (банный день в училище) он с тюками чистых трусов и тельников встречал нас в раздевалке в бане на улице Ленуки. У Коневицкого в дни парадов и прочих торжеств получали мы через дежурных по роте белые перчатки и боцманские дудки. Потом все это строго по счету возвращалось ему же.

Улица Сяде спускалась вниз от улицы Пикк к улице Вене. Поэтому окна первого этажа экипажа, те, что были ближе к Пикк, были сравнительно невысоко от земли, а к Вене они подходили уже на уровне второго этажа. В полуподвале ближе к Вене и располагалась резиденция Коневицкого. Там же были котельная и кузница – в ней механики проходили кузнечную практику.

То, что училище и экипаж располагались в разных местах, было огромным преимуществом для курсантов, мы быстро поняли это. В личное время – с 16:00 до 18:00 можно было получить разрешение сходить в экипаж. Уважительную причину можно было найти всегда – погладить форму, выстирать белый чехол к фуражке, пришить подворотничок к галстуку, в обиходе – сопливчику. Главное было – выйти за КПП училища.

Естественно, курсанты использовали эту благоприятную возможность, в основном, для решения своих личных проблем, совершенно не связанных с экипажем. Кто-то успевал сходить в кино, кто-то встретиться с девушкой. Главное, не попасться в городе на глаза кому-нибудь из наших офицеров. Тогда, как минимум, пара нарядов вне очереди были обеспечены, да и с выходом в экипаж на какое-то время могли быть проблемы. Пока не попадётся какой-нибудь другой бедолага и репрессии обрушатся теперь уже на него.

Особенно любил подловить курсанта в городе Утёнок. Это ему, как сейчас говорят, было в кайф, хотя он тогда и не знал этого слова. Позже я расскажу об этой "достопримечательности" нашего училища.

В наше время, насколько я помню, эстонки преподавали им английский, эстонкой была чертёжница, ну и ещё пару предметов читали им преподаватели-эстонцы из политехнического института, остальные преподаватели были русскими. Так что ребятам, приехавшим из небольших эстонских городков или из деревень и плохо знающим русский язык, поначалу учиться было непросто.

Ни разу не слышал я, чтобы на родном языке разговаривали с курсантами офицеры, эстонцы по национальности, Кангро и Кулларанд.

Но я отвлёкся от первого дня. После напутствия начальника ОРСО мы отправились в экипаж. Впервые топали мы строем в морской форме по городу. Форма и строй объединили и сплотили нас. Мы почувствовали, что перестали быть гражданскими лицами. И снисходительно посматривали на наших сверстников, прогуливающихся по городу. Они одиночки, каждый по себе, а нас – шестьдесят человек, и мы спаяны воедино дисциплиной, стремлением стать моряками.

В экипаже капитан показал нам наш кубрик. Это было довольно большое помещение на первом этаже, заставленное двухъярусными койками. В нем расположились оба взвода – наш и эстонский – все 60 человек. Выстроив нас в кубрике, капитан рассказал нам о наших правах и обязанностях, причём, последние явно преобладали, о распорядке дня, о наших прямых и непосредственных начальниках, о размещении кубриков в экипаже. Несколько человек капитан отправил к Коневицкому, они вскоре вернулись, неся в больших тюках постельное белье.

Под руководством капитана мы стали постигать одно из важнейших казарменных искусств – искусство заправки коек. На задней спинке каждой койки висела бирка, на которой были указаны рота, группа и фамилия курсанта.

Около каждой койки, в изголовье, стояла тумбочка, в которой позволялось хранить вещи, согласно утверждённому начальником ОРСО списку. Все лишнее безжалостно изымалось при обходе командиром роты. Потом нужно было выклянчивать у него конфискованные вещи, божась, что в тумбочке они больше никогда храниться не будут.

В ногах у каждой койки стояла банка (не дай Бог было назвать ее табуреткой), на которую перед сном, раздеваясь, курсант в определённой последовательности складывал форму: брюки, суконка, тельник, гюйс, свёрнутый в рулон бляхой наружу ремень.

Шинели и бушлаты висели на вешалках в коридоре, а выходная форма и запасной тельник хранились в баталерке (в армии это называется каптёрка), где у каждого курсанта была своя ячейка. Была в экипаже и камера хранения, где хранились чемоданы курсантов, там же можно было держать и кое-какие личные вещи. Заведовал камерой все тот же Коневицкий.

У Коневицкого же хранились и наши паспорта. Из документов у нас на руках были курсантские билеты. В камеру хранения вновь принятые курсанты обязаны были сдать и свою гражданскую одежду, которую теперь нам заменила форма.

Тем, кто имел в Таллине родных, разрешили отвезти одежду к ним, капитан дал нам на это два часа. Мы с моим новым товарищем Владимиром Малофеевым, оказалось, что его родители живут недалеко от маминого дома, поехали вместе.

Ещё утром мы ехали в училище в гражданской одежде, а теперь, всего несколько часов спустя, мы шагали по городу в морской форме. Весь наш вид – не обмявшаяся по фигуре роба, бескозырки без ленточек на стриженых головах, темно-синие, ни разу не стираные гюйсы, все это говорило, даже кричало: идут салаги. Прохожие улыбались, глядя на нас, ухмылялись попадающиеся навстречу матросы.

Но мы ничего не замечали. Мы были страшно горды собой, мы уже считали себя моряками. Мы даже пытались идти в ногу, шаркая порой по булыжникам нашими тяжёлыми ГД.

– Ой, чего это тебя так смешно одели? – спросила открывшая мне дверь сестра Света, – а почему бескозырка без ленты? Ты в таком виде шёл по городу?

Я не удостоил ее ответом, что она понимала в морской форме, тринадцатилетняя девчонка:

– Мама дома?

– Нет.

– Она не говорила, когда будет?

– Часа через два.

– Через два часа я должен быть в экипаже, а послезавтра мы на месяц уезжаем в колхоз.

– Может быть, дождёшься маму? Она подберёт тебе что-нибудь из тёплой одежды, в сентябре ведь бывает холодно.

Я не выдержал:

– Какая тёплая одежда! Нам положено носить только то, что выдано. Это же форма, неужели не понятно. А завтра для колхоза мы получим шинели б/у – бывшие в употреблении. В них и зимой ходят, уж как-нибудь не замёрзнем в сентябре.

– Как это – б/у? Вам дадут то, что кто-то уже до вас носил? А новые шинели вам когда-нибудь дадут? А ленты на бескозырки?

Разговаривать со Светой было совершенно невозможно. Правда, насчёт шинелей она как в воду глядела: новых нам долго не давали.

– Ладно, я поехал в экипаж. Поцелуй за меня маму и скажи, что через месяц, может быть, заскочу. А вообще-то нам сказали, что до седьмого ноября у нас увольнений не будет.

– Ты чего, с ума сошёл, через месяц вернёшься в Таллин, и к нам до седьмого ноября не зайдёшь?

Но я уже захлопывал за собой дверь.