Эссе о большой и прекрасной любви в поэзии. Начало

1

Книгу «Пятое измерение» продолжает подборка стихотворений Светланы Хвостенко – «Созвездие Эвридики». Читательское признание талантливая поэтесса получила рано. Лучше сказать, своевременно – минуя искусственные препоны со стороны старших товарищей по цеху. Причина этому, как сказано выше, несомненная поэтическая сила, поднимающая С. Хвостенко над средним уровнем пишущей массы стихотворцев. Но не только это. Бесспорно, и личное обаяние, и напор юной девушки сыграли здесь не последнюю роль.

Высказывание А. Блока о том, что когда пишет мужчина, он смотрит на Бога, а когда пишет женщина, она смотрит на мужчину, многое объясняет в случае с нашим автором.

А. Блок высказался иначе – и конкретно о стихах А. Ахматовой. Она, по его словам, пишет так, как будто на неё смотрит мужчина. А надо писать так, как будто на тебя смотрит Бог.

Но это вообще частый феномен в творчестве, и не только у молодых поэтесс. Зачастую «поэт» (как любой человек) сам не хочет видеть Бога («смотрящего на него»). А потому и не замечает (не учитывает божественного Видения) и не включается в него сам, с собственным, неповторимым, взглядом, когда пишет. (Только это и значит, что Бог не смотрит на него.) Тогда на него смотрит кто угодно. Какой-нибудь цифровой герой с экрана персонального компьютера, например. Для него (под него) «поэт» и пишет. Этого для поэзии слишком мало, конечно.

Должна присутствовать современность, допускается мода в стихи. Но самих по себе их недостаточно для события, или поэтического явления.

Итак, дополнив, продолжим мысль А. Блока уже относительно С. Хвостенко.

Вся подборка стихотворений «Созвездия Эвридики» – в основном такой подспудный взгляд, поэтическое письмо «в присутствии» друга, брата или возлюбленного. Это не мужененавистнический, но любовный взгляд. Что всегда характерно для удивительной поэзии Светланы Хвостенко. Перед очами читателя – всегда только высший уровень близости. (В этом уфимская поэтесса, поэт С. Хвостенко схожа с М. Цветаевой). Её мужчина, хоть и разный в ранних и более поздних стихах, но неизменно вызывающий восхищение лирической героини. В «Созвездии» – это уже вовсе некий единый, мощный тип, символизирующий божественного певца, мифического Орфея.

Героиня лирики С. Хвостенко как бы ожидает его – жаждет. Буквально, как Земля – оплодотворения Небом: ветром, дождём, семенем. Перед нами взгляд, видение, мироощущение именно самой женской природы. Благодатной уже в одном своём ожидании любви. И это полузабытое, прекрасное и бескорыстное, великое чувство прекрасной женственности в эпоху докучной роботизации и неизбежной борьбы гражданок за свои права.

2

В эпоху оживлённого (оксюморон) крайнего феминизма, сводящего всё к своему социальному равноправию и к справедливой борьбе, такое откровение о своей любви к мужчине едва ли уже не нонсенс. Любовь к другой особи своего вида со стороны женского автора, когда пишущая женщина позволяет себе безоглядно, в каком-то вдохновенном экстазе говорить о том, что она глубоко чувствует благодаря одному наличию в природе своего любимого мужчины, становится почти невозможным для современности постмодернистского кризиса в искусстве.

Тем оно, редкостное, и ценнее.

Либо подобное чувство влюблённости вызывает автоматическую поправку гражданок – на «равные права» женщин с мужчинами. На «конвенциональность» отношений между ними. Здесь как бы противоречие между любовной лирикой и правом. На самом деле, это две отдельные сферы, не мешающие реализации друг друга.

Крайний феминизм – это когда женщина выделяет себя из человеческого вида, противопоставляя себя мужчине. Любовь к мужчине становится борьбой с ним. Не с «мужской» беззаконностью, что было бы только правильно. А именно с мужчиной – как с природой или замыслом Бога о человеке, включая и женщину в план этого замысла.

Великое Чувство Любви к Другому существу своего вида переносится – на любовь к своей персоне и противополаганию этой персоны мужской особи своего же вида. Такая крайность фемдвижения коррелирует с другой крайностью, представленной такой же эгоцентрической частью, только уже мужского населения, позволяющего себе крайне грубо использовать женщину. Но достаётся всему мужскому сообществу.

Говоря строго логически (терминологически и научно), здесь просто перепутаны так называемые контрарные и контрадикторные отношения между противополыми особями одного вида. И в результате этого естественные противоречия возводятся крайне враждующими сторонами обеих полов в степень никогда непримиримой вражды.

Борьба становится всепожирающей войной. Это и есть дьявольский принцип в наше позитивное время. Ведь именно отпавший от Бога Ангел возненавидел человека и решил мстить ему. По крайней мере, этот «миф» очень наглядно объясняет ту или иную вражду внутри единого человеческого вида. Любую непримиримую вражду. Здесь уже совершенно нет поэзии. А право используется как обух – орудие взаимного уничтожения людьми друг друга. И война полов здесь ни при чём. То же самое происходит в любых братоубийственных войнах и революциях. Безумная ненависть, дьявольский принцип вражды. Вместо любви.

Подытожим. Крайности (эксцессы) в отношениях встречаются у обеих особей человеческого вида. Но, что существенно и важно, есть и объединяющие противополых существ в общий любящий союз точки соприкосновения. Мысль эта банальная, но не для всех очевидная в болезненном, затянувшемся споре.

3

Но я отвлёкся на систематизацию, вернёмся, однако к поэзии С. Хвостенко.

Итак, художественная смелость С. Хвостенко – в цветаевской силе чувства. Только, в отличие от цветаевского стиха, её чувство не разрывает, не перехлёстывает строку в анжамбемане (синтаксическом переносе), а скорее концентрически углубляет её, гармонизирует.

Лирическая героиня С. Хвостенко заявляет о счастье своего ожидания любимого мужчины (даже только имени его ей уже достаточно, по собственному удивительному признанию поэтессы) – откровенно, прямо и гордо. Потому что это ожидание – суть предвосхищение единственной своей любви к мальчику, мужу, божеству. И это счастье ожидания – неприкладное, бесполезное, бессмысленное де-юре – самая соль её мирочувствования. «Легкий огнь над кудрями пляшущий, / Дуновение вдохновения» (по Цветаевой).

Любовь к своему избраннику-мужчине – великое счастье предвкушения всей полноты дивного, божественного чувства и есть сквозная тема Светланы Хвостенко. Она же – и безмерная радость её лирической героини. И сама по себе эта любовь не имеет отношения к социальному равенству или неравенству. Она – по ту сторону всякой юрисдикции. Это – «Любовь, которая движет звёздами и солнцем», – по признанию величайшего из поэтов. (Но он ещё не родился.)

И «зависит» такая поэзия, похоже, только от способности любить. Или от наличия такой неуловимой и проблематичной субстанции как душа.

Без главной темы о любви мы ничего не поймем в творчестве нашего поэта. Это центральная тема: организующая или варьирующая всё остальные мотивы лирики С. Хвостенко. Нерв любви как таковой – способность любить, он же – конструктивный принцип хвостенковского стиха.

«Созвездие Эвридики» открывается стихотворением «Коршун над головами», посвященным двум друзъям-поэтам: И. Г. и А. Б. Здесь дело коршуна – «узнавать добычу в том, что движется и живёт, тепло излучая» – сравнивается с поэтическим творчеством отдыхающей на берегу тройки поэтов, над головами которой птица парит. При этом выражение «Обмирает воздух » открывает идущие подряд обе строфы стихотворения. А значит, с «обмирания», или замирания, с этой пронзающей, центрирующей эстетической сути дела всё и начинается.

И хищная охота, и творчество как любой смыслообмен вообще. Это и есть процесс слияния, начатый уже в любовном предвкушении, охотника со своей добычей в нечто третье, единящее. Процесс умирания и нового рождения друг в друге. Но для молодой поэтессы, что особенно важно в эстетике её жизни, это пока ещё только игра: «Я не слишком верю. Сейчас подлететь решись он – / посмеюсь и только, потом протяну ладони. / Я хочу побеседовать с ним о смысле жизни, / заглянуть в глаза: тем забавнее, чем бездонней./ Подростковая дурь? Но помилуйте, так раскошен! / Так парит невесомо. Мой голос почти восторжен: / – Что мы все без тебя?/ Я почти что люблю тебя, коршун». Это парение коршуна над головами, «роскошь», «восторг», «обмирание воздуха», «подростковая дурь», «почти что любовь» – суть сам воздух поэзии С. Хвостенко, в котором обозначилось «Созвездие».

Всё серьезное здесь существует как будто понарошку, но жизнь ликует в присутствии смерти по-настоящему. И смерть реагирует на это ликование жизни – соответственно. Только так и рождаются настоящие стихи. Брачевание, закольцовывание судеб в обозначаемых смертью внешних границах. Дело истинной поэзии постоянная трансформация самого авторского тела в строки, его агония, чтобы не сказать, космогония.

Разворачивание собственного тела – «свитка», развоплощение его в поэтический Космос. И становление этой Вселенной не заканчивается, творческий процесс, видимо, бесконечен.

Такова основная интуиция сильного поэта, с неё он начинает свое творчество, свой бунт против омертвления традиции, её консервирования окружением слабых поэтов-эпигонов. Копировальщикам того или иного традиционного образца не хочется ничего менять, они предпочли бы незыблемые данности и ориентиры, к которым давно привыкли. Но приходит сильный автор и меняет всю систему, перетряхивает её составляющие элементы целиком и полностью, составляет их по-новому. Только в своей поэтике, разумеется. Эпигоны не страдают и эпигонствуют дальше.

С. Хвостенко «смотрит на мужчину» и пишет при этом независимо от кого-либо, как поэту и подобает. Она «смотрит на мужчину» и пишет, в том числе и его самого, как бы заново, с чистого листа. Не это ли и есть – единственное дело, достойное настоящего поэта. О чем бы он ни писал, он умудряется выварить это в слове, как в соли истины, добела.