Дзен книга II. Часть сорок восьмая

Но прежде чем я перейду непосредственно к изложению истории журнала «Сутолока», который издавал покойный литературный критик Александр Гайсович Касымов, хотел бы остановиться на истории одной литературной судьбы.

В 1995 году уфимский писатель и художник-мозаичист Петр Алексеевич Храмов закончил свой выдающийся роман «Инок». Он послал его в московские литературные издания, откуда не получил ответа. В том же 1995 году он скончался.

Роман сохранила вдова его брата Олеся Храмова. Она обратилась к другу автора, художнику Николаю Александровичу Пахомову с просьбой о содействии изданию романа. Пахомов принёс роман в официальный литературный журнал «Бельские просторы», где его безусловно отвергли.

Однако роман попал в руки вашего покорного слуги, я отослал его в литературный журнал «Крещатик», который издаётся в Германии, где он и был опубликовали в 2004 году. Опубликована была первая часть, а если бы мне в руки попал роман полностью, то он был бы полностью напечатан.

Собственно, такова была в то время судьба любого талантливого литератора и литературного произведения в провинции – быть отвергнутым, забытым, неопубликованным, оболганным или замалчиваемым.

Если представить себе литературную жизнь провинции как ржавую железную бочку, то наружу, к жизни, в живую литературу талант мог пробиться только через случайное крохотное отверстие, которое ещё надо было обнаружить. Удавалось это не всем.

Что же касается официальных изданий, то это были бочки внутри бочки, то есть двойной отбор, двойное сито.

Так что если встаёт вопрос, почему же роман «Инок» все же был опубликован в 2008 году в журнале «Бельские просторы», то ответ прост – умер его главный редактор Ю.А. Андрианов, а новой команде печатать было нечего, портфель был пуст. Да и я использовал своё влияние, которое тогда ещё было. Пока был жив Андрианов, публикация была невозможна.

Ну так что же тогда сказать об эффекте, который произвело появление на свет литературного журнала «Сутолока»?

Наверное, разговор надо начинать с самого начала, с истоков.

Так вот, в газете «Истоки» мы начали собирать антологию русской поэзии Башкирии ХIХ–ХХ века. И на второй или даже третий год вдруг стала вырисовываться картина большой и многообразной, замечательной литературной жизни, которая тогда бурлила и кипела в Уфе и регионе. Каждая публикация, которую готовила нам краевед Янина Свице, словно открывала потаённую, забытую Атлантиду – новые, а вернее сказать, возвращённые имена поэтов и прозаиков, критиков. Достаточно сказать, что в Уфе выходило пять литературных журналов на русском языке!

И вот вся эта жизнь была обрушена, и рубежом стало начало 30-х годов. Журналы закрыли, а стихи и прозу запретили публиковать в периодической печати. И поэты и писатели исчезли как класс.

Типична судьба талантливого поэта Петра Трегубенкова. Он был вынужден уехать в Свердловскую область, а там его репрессировали в 1937 году.

Так что литературная жизнь в Уфе превратилась в пустыню на долгие два десятилетия.

Возрождение ее началось в пятидесятые, когда партийный деятель Василий Васильевич Гредель организовал в БГУ литературное объединение «Тропинка», куда привлек, что называется, талантливую молодёжь.

С тех пор шло медленное накопление сил и умений, уфимская литература возрождалась заново на пустом фактически месте.

Символом этой пустыни можно назвать безымянного поэта старых лет, который жил в Бирске. У него была библиотека старых изданий. В один день полыхнуло огнём, деревянный дом загорелся и сгорел дотла вместе со всеми книгами. Как видите, даже имени этого поэта я не помню.

И разумеется, в этой пустыне одиноко возвышались редкие официальные издания, к ним и сводилось существование литературы.

Постепенно шло накопление людей и сил, наконец возникло литературное объединение при газете «Ленинец», которое возглавил Рамиль Гарафович Хакимов. При нем, при деятельном участии поэта Иосифа Гальперина стала возникать неофициальная литература. В работе этого литературного объединения принимал участие и Александр Гайсович Касымов, друг Иосифа Гальперина.

Ваш покорный слуга тоже был участником этого литературного объединения, так что именно здесь я услышал о существовании литературного института, Рамиль Гарафович Хакимов меня туда и направил, башкирская поэтесса Тамара Ганеева поддержала мою кандидатуру в Союзе писателей, меня поддержали Гальперин и Касымов, так что жизнь сложилась так, как сложилась. Я отучился в Москве с 1990 по 1995 год. Это имеет значение для рассказа моего.

Теперь понятно, почему в Москве было много самиздата. Читая воспоминания о диссиденте Прибыловском, я пришёл к мысли, что, разумеется, это было подконтрольное явление, призванное одновременно решать несколько задач.

Туда вбрасывались нужные мысли, там подбирались нужные Кадры, а тех, кто зарывался, как наказание и воспитание отправляли в места не столь отдалённые. Главное, что там задавалась парадигма мышления. Узкая парадигма, если хотите.

В провинции же самиздат строго контролировался, ибо нечего. Да и развитие провинции тоже, разумеется, строго контролировалось, она отставала лет на двадцать как минимум, в Башкирии так на тридцать два года.

Помню всего два случая, когда я столкнулся с самиздатом. Близкая родственница, которая была студенткой БГУ, показала мне тетрадку с поэмой Ахматовой «Реквием». Я тут же ее прочитал и был изумлён, что в ней много пафоса и мало художественного содержания как такового.

Как видите, Ахматова – это ничего особенного, не такой уж это крамольный автор, но даже тогда я помню атмосферу и даже страх от соприкосновения с чем-то запретным. Будучи юным студентом, я это, разумеется, ощущал.

Второй раз я случайно увидел у знакомого книгу Солженицына «Бодался телёнок с дубом». Я попросил почитать, но мне отказали. Я воспринял это легко, потому что не знал тогда, кто такой Солженицын. Теперь я благодарен, что эта книга не попала мне в руки тогда.

Во-первых, она могла попасться на глаза моим бдительным соседям по комнате, а я жил в общежитии весьма консервативного сельскохозяйственного института. После чего последовал бы донос и исключение из института, армия и смерть.

Во-вторых, книга могла меня перепахать, что называется, и я мог сойти с катушек, результатом стало бы отчисление из института, армия и смерть. Жизнь была бы поломана навсегда.

Когда я прочитал эту книгу через много лет, она уже не произвела на меня такого оглушительного впечатления.

Вот собственно и весь самиздат, который я видел.

Через много лет мне показывали какие-то издания, которые выходили в Уфе, но их беда была в том, что они не выходили за пределы круга из пяти-шести человек и не становились общественным явлением и не влияли на людей.

А если бы вышли, если бы повлияли – их бы посадили.

Так что первый опыт самиздата в Уфе я полагаю начался только в 1988 году, когда мы с моими друзьями Ринатом Юнусовым, Володей Глинским, Валерием Трошиным и некоторыми другими вышли к кинотеатру Родина и стали продавать свои стихи, напечатанные на бумаге формата А4. Тут было очень много людей, которые приобрели наши тексты, так что поэзия пошла в народ. Поскольку это были лирические стихи, и была перестройка, нас никто не посадил, даже не обратили внимания.

Но эта волна быстро схлынула. Она продолжалась всего два года.

Любопытно, что этот наш уфимский Арбат начался на два года раньше московского. Но благодаря местным особенностям он схлопнулся, не став чем-то выдающимся. Я, например, знаю людей, которые читали стихи на Арбате в Москве и купили потом квартиру там же, вообще поднялись. Уфа, разумеется, таким отношением к поэзии похвастаться не могла и не может.

Я собирался рассказать о журнале Сутолока, а рассказываю о себе. Но на самом деле это рассказ о ситуации в литературной жизни в те годы.

Однако мысль эта запала мне в сердце, в 1994 году я издал таким образом в Москве роман «Башкирский девственник», а потом, уже в Уфе, две книги «не только Новицкий» и «день.душа.диоксин». Это были тоненькие книжечки с черно-белой обложкой и бледным ксероксными страницами. Касымов уже куда благосклоннее к ним относился, отзывался на них в печати.

Когда я принёс ему перевод рассказа Гульсиры Гиззатуллиной «Богатырша», мы сделали его совместно с Зухрой Буракаевой, ее был подстрочник, он стал его увлечённо читать, а потом задумался.

В то время он вернулся из газеты «Волга–Урал», которая благополучно скончалась в результате экономических передряг, в газету «Вечерняя Уфа». Раньше он не только был ответственным секретарем демократический газеты, но и издавал литературное приложение к ней под названием «Белый лист», там, кстати, вышел отрывок из моего романа «Башкирский девственник». Но в основном он публиковал каких-то банальных москвичей.

Но «Вечерка» была официозное уважаемое издание, которое было посвящено проблемам ЖКХ, литературы там было мало и Касымов откровенно скучал.

А здесь он словно сделал стойку, несколько дней был недоступен, а я тогда работал в доме печати, мы встречались ежедневно. Помню, идёшь вниз по лестнице, а на третьем этаже стоит Александр Гайсович, курит сигаретку. Ну мы и впадали опять в бесконечные разговоры, на часа два.

А тут он попросил меня принести ему подборку стихов, а потом попросил адрес издательницы, которая имела небольшую типографию в районе ВДНХ, где я издал свои книжечки.

Он был в восторге, это было видно, однако в детали не вдавался. Наконец он сказал, что решил издавать журнал, что будет презентация, что тираж скоро выйдет.

Презентация состоялась в галерее «Аймак», была такая в своё время. Начальником в ней состоял Айрат Рамазанов. Галерея находилась в длинном доме на Горсовете с видом на памятник Ленину и Русдрамтеатр. То был октябрь, если не ошибаюсь, была промозглая осень, в небольшом зале галереи собралось довольно много людей, имеющих касательство до литературы. Были даже местные почвенники и тогдашний главный редактор газеты «Истоки» Александр Павлович Филиппов, глава почвеннической организованной литературной группы, даже вручил Касымов какое-то небольшие вспомоществование. Через несколько лет ученик Касымова предаст учителя и уйдёт под начало Филиппова, видимо, это была благодарность за хорошее воспитание.

Сама презентация прошла довольно сумбурно, Александр Гайсович выступал на публике довольно нервно, но в целом итог был положительным, первый номер расхватали, ощущение события было у всех.

И Александр Гайсович взялся за работу.