Три дружеских послания и поздравительная открытка уфимскому писателю Салавату Вахитову в День его рождения

 1

У моего однокашника, студенческого товарища Салавата Вахитова 6 июня День рождения. Нас связывает с ним не только долголетняя дружба с первого курса филологического факультета БГУ, с 1982 года, куда он пришёл уже из техникума, а я из школы. Но, что особенно важно, объединяет нас общее увлечение – не одной только художественной литературой. Он, например, любил тогда официальную советскую литературу, которую я терпеть не мог, за небольшим исключением. На мой вкус, официально дозволенная литература была (да и остается по сей день в массе своей) непозволительно идеологизированной, политизированной, не художественной и вполне тленной. Салават совершенно неразборчиво (на мой взыскательный вкус) мог любить тогда какого-нибудь чертовски энергичного графомана – вроде Евтушенко, например. Общественного деятеля в изысканную рифму. Самоупоённого до мозга костей формалиста, а вообще, неплохого дядьку.  Но только слишком уж вездесущего. Этакого артистично-наигранного животного, сентиментального социально адаптированного пижона напоказ.

А ведь уже тогда существовала неподдельная, ни капли не фальшивая литература русского андеграунда:  подлинная поэзия, пронзительно-трагическая, глубокая и красивая лирика. Отнюдь не какая-то, рассчитанная на средний массовый вкус, назойливо-социальная баланда в стихах. Но тогда и вообще было много читателей, предпочитавших литературу низкопробную – искажённую и ограниченную: искусственно выведенную в советской лаборатории литературу того переходного (или проходного) времени. Этакий социальный гомункул без утончённого поэтического вкуса. Социальный авангард Вознесенского был прекрасен на таком фальшивом фоне.

2

К счастью, увлечения наши с Салаватом Вахитовым литературой были объединены прежде всего филологией, есть такая наука или дисциплина.

И вот филологическая-то школа (например структуралистов) у нас, даже в механизированном СССР, как раз была мощная всегда. Достаточно назвать имена полузапрещённых тогда М Бахтина, М. Лотмана, философа и филолога А.Ф.Лосева, Н. Бердяева и пр.пр.пр.

И как раз о филологии как о науке, дисциплине и, я бы даже сказал, Искусстве многие пишущие сегодня по-русски, имеют (если вообще имеют) самое смутное представление.

А ведь филология – это, если углубиться, даже не наука вовсе. Не рационалистическое, натуралистическое материальное знание о материальном же мире только. Бесспорно, филология суть философский, метафизический род познания реальности. Не техническая лишь наука. Больше.

И это своего рода, несомненно, посвящение и в высшее знание, и в подлинную поэзию.

 И вот наше университетское увлечение филологией как универсальным знанием, и свело нас с Салаватом Вахитовым снова уже 21 год спустя, когда я вернулся из Петербурга в Уфу, в 2008 году . (Благодаря нашей встречи тогда вышли ряд примечательных уфимских книг в том числе.) 

Но в студенческие, наивные советские годы то было увлечение отчасти тайной доктриной. Запретным, советской пропагандой запрещённым, высшим знанием. Знание это было как бы уже парадигмой, мировоззрением.

Одновременно оно же было и вневременной синтагмой, проницающей собой все времена вообще, все эпохи, поскольку единственное из научных знаний современности имело непосредственное отношение не к машине, не к технократии, а к таинственному происхождению человеческой речи. К языку богов и даже самой Первопричины. Знание это было высшее, и было оно – о Членораздельной Речи, радикально выделяющей весь человеческий вид из остального мира живой и неживой природы. Из флоры фауны, царства камней минералов и грязи. У которых ведь тоже есть свой язык.

Повторюсь, резюмируя, это была своего рода и вера, и доктрина, и образ единственной достойной для людей жизни одновременно.

И всё было так потому, что филология – это не просто наука, но прежде всего живая Любовь к Слову. А и Любовь, и Слово – суть Единое Божество в любом множестве, даже самом дурном и бесконечном. Начало начал – нечто бескрайне, бесконечно, безмерно живое.

Но вот об этом-то безусловно Сущим над историей Существе масса пишущих сегодня не хочет знать – ни подробно, ни досконально.

Хорошо, если хотя бы интуитивно догадывается, чувствует это измерение.

Филология как Искусство уже суть такая наука, которая больше не есть только механическая наука.  И главное несчастье пишущего (или читающего пишущего), это когда он не может это Божество ни почувствовать, ни ощутить, ни выразить художественными (не рациональными) средствами. Что, может быть, только и достойно в конце концов настоящего Художника Слова. Если к тому же он живёт достаточно долго…

Впрочем, не будем забывать, что и официальная советская филология вслух запрещала об этом не только говорить, но даже помышлять или думать.

Советский студент под страхом вылететь из БГУ должен был таить свои подлинные, глубокие чувства и помышления. Их подавляли в самом раннем детстве, так что многие выросшие уже и не подозревают о том, как надо не только думать, но и чувствовать, и выражать свои мысли. Не механические схемы, но Личностные (в высшем, не индивидуальном только смысле), но Божественные видения.

И вот настоящее Искусство и сегодня, как и всегда, напоминает нам, людям, об этом, о нашей неземной, таинственной, свободной природе . Радуя и окрыляя, делая жизнь на земле хотя бы сносной, если не прекрасной, имеющий Смысл. Смысл – это то, что противостоит общей материалистической потребности и животной необходимости, то что сковывает все роды животного мира, включая человеческие роды. Так Свобода противостоит сотворённой природе. И все науки также подчинены строгой необходимости, исключающей живую, божественного происхождения, человеческую душу. Единственное исключение из всех механистических наук, объединённых математическим естествознанием  – это наука гуманитарная, только она идёт дальше и располагается близко к самой Поэзии.

Художественная проза, пройдя все искушения модернизма и постмодернизма, жива сегодня тем же приближением или возвышением до истинно поэтического, живого, вечного слова. Последнее, впрочем, не противоречит механике, но счастливо её дополняет, переполняет, как и должно духу. Как живая вода дополняет мёртвую в мифах или в суперреалистических волшебных сказках. 

Итак другу и коллеге писателю Салавату Вахитову посвящаются

Поздравительная открытка

Я как русский, занебесный,

С полуострова Уфа,

Как поэт вполне чудесный

Говорю не за глаза, –

Что Вагант Венерыч Вакхов,

Ах, Вахитов Салават! –

Из писателей-атлантов

К нам заброшен в детский сад.

Средь писателей, товарищ,

Средь технологов Уфы,

Ты один слезу роняешь,

По-над Лизиной красы!

Среди злостных казармейцев,

Коих слишком до хрена,

Выше прочих конармейцев

Ты почтил Карамзина!

Потому и Бедной Лизы

Сокровенные красы

Веют в сердце, вроде бриза,

Всколыхнув тебе усы.

Потому я сквозь улыбку,

Всю омытую слезой,

Написал тебе открытку:

Будь же счастлив, боже мой!

Послание первое СВ Ваганту

- Салават, мой друг школярский,
Слава небу, Салават! –
Ты зачем Уфою шлялся,
Если в ней матриархат?

- Если здесь гуляют леди,
Саблезубые вполне, –
Для чего Уфою едет
Петербуржец на слоне?

- Или, брат, хвала Аллаху,
Мы по-русски, Салават,
Не несём любови ляху,
А неряху – в детский сад?

- Но когда от Мат Бугата*,
От казённой стороны,
Мы несём потерю брата –
Нам ли будет до жены?
- Для перстов её писучих
На родимой стороне
Для очей её горючих –
Петербуржец на слоне.

- Слава, вах, мне, Салавату,
И тебе – печать стихов! –
Я спою тебе, как брату,
Про ольху и про альков.

- Салават тебе, уфимец,
Друг школярский, Салавакх! –
Петербургский я гостинец
Прикопытил на плечах, –

- Чтоб конями обменяться,
Царство царством одарить,
Чтоб стихами побрататься, –
Не иначе можно жить!

- Так и прозу, Слава Вакху,
Вознесём мы до стихов…
Чтоб воздать Магриб Аллаху,
Салават, воспой альков!

- Про мальков про всех блескучих,
Пескарях в перстах реки, –
Спой – излучину измучив –
Как струну, в очах Маги!

- Чтоб дрожала дева страстно
От сияния словес, –
Салават, мы не напрасно
Посетили тёмный лес.

Мат Бугат* – Дом Печати (тюрк.)

Послание второе

откомандированному в Москву с очередным несчётно-новым литальманахом оттуда и долго не объявлявшемуся обратно в солнечную Уфу

Жив ли ты, хоккей уфимский,
Мой писатель Салават,
И Москву, мудрец акынский,
Посетив, вернулся ль взад?

Или ты не возвратился
Из торгашеской Москвы?
С проходимцами сроднился,
Позабыв родной Уфы?

Стал ли сам ты прохиндеем
И пиаришь альманах, –  

Став смышлёным иудеем,
Хитроумный вертопрах?

Средь московского народа
Есть премножество писак – 
Местных и лихого сброда – 
Тут ещё и ты в усах!

Понимаю, до эфира
Жаден твой тщеславный нос,
Тут ещё писатель Фира
Оседллала твой прононс.

И пошёл гулять по свету
Ты, издатель-филантроп…
Соблюдай хотя б диету,
Людям свет нося, как сноб.

Послание третье

Салават, мой друг филолог,
Ты, к тому ж, структуралист, –
Напиши про то, как олух
Олухительно речист!

Как он пишет днём и ночью,
Не щадя моих ушей,
Как всё то, что есть воочью,
Умножает он, злодей.

Исказив, что есть святого,
Будь то Пушкин иль Уильям, –
Олухает олух слово –
Сводит к вечным "блям-блям-блям".

Никогда не зная смысла,
Олухительно сметлив,
Олух – вид контрабандиста:
и пронырлив, и спесив.

Салават, мой друг филолог,
Графоманам ты не сват,
Издавайся сам, а олух,
Олух – сам себе издат.