О поэте, вошедшем в твою жизнь

У огромного – во всю стену – окна типографского корпуса Дома печати стоял человек. Невысокого роста, в демисезонном сером пальто «в рубчик» и такого же цвета фуражке. Во всём его облике, в особой – со стержнем – осанке, в крепкой осанке головы на прямых плечах, в несуетном, внимательном взгляде без труда угадывалась основательность и внутренняя сосредоточенность.

Если не ошибаюсь, на дворе стоял ноябрь 1998 года. В стране к тому времени уже произошло много разрушений, многое нам – соотечественникам – предстояло пережить. В то время и возрождалась газета «Истоки», набор и вёрстку первых номеров которой делали сотрудники фототелеграфного цеха, где мне три десятка лет довелось трудиться. Тогда я впервые увидел Александра Павловича Филиппова. Это был он. К моему стыду, мне в ту пору о поэте мало что было известно, – с литературой я свою жизнь напрямую не связывал. Но робкий звоночек уже прозвенел. Потом, через года три, в мои руки попал том антологии «Поэты Башкирии» – уже со знакомой фамилией составителя и одного из её авторов. Как остро необходимая мне книга оказалась в шкафу рядом со служебной документацией – не ведаю. Хозяина не нашлось. Но точно знаю, что простые стихотворения «Тяжёлая ноша», «Пчела» и «Двое» коснулись каких-то потаённых струн души и запомнились мне навсегда.

И сегодня не могу ответить на вопрос, который часто задаю себе: подойди ты тогда, в 98-м?.. Ведь в загашнике что-то уже имелось…

Ещё далеко было до наших редких, но плодотворных для меня разговоров в «истоковском» редакторском кабинете, куда впервые меня привёл Владимир Денисов. Переступить высокий порог самому – ноги спотыкались. Говорили о стихах, переводах, людях, судьбах – и не только писательских. Порой беседа прерывалась настойчивой телефонной трелью, и я вдруг узнавал, что звонил Глеб Горбовский, его книгу «Падший ангел» я давно зачитал до дыр. Или Валентин Сорокин из Москвы. Мустай Карим или Газим Шафиков. Роберт Паль, Юрий Андрианов, Равиль Бикбаев, Камиль Зиганшин, Николай Грахов… Мир литературы на моих глазах приобретал дух и плоть, становился осязаемым, реальным и близким.

Тогда, видимо, созрела в моей голове мысль о необходимости наставничества в слове: эстафетную палочку надо передавать из рук в руки. С другой стороны, от начинающих, входящих в дело писателей, убеждён, требуется умение походить в подмастерьях, побыть в учениках, почувствовать себя не отдельным листиком на литературном древе, а неотъемлемой органичной его частью, где всё едино – крона, ветви, ствол, корни. Так, воочию, обретя благодатную почву, получив напутствие Александра Павловича и внимание Владимира Денисова, пошёл в рост поэт Александр Шуралёв. Перепало филипповской щедрости и денисовской литературной строгости в ряду других и мне.

Это был дух «Истоков», особая атмосфера любви к русскому классическому слову, которую берёг и лелеял Александр Павлович, ненавязчиво и по-доброму передавая это чувство более молодым. С кем ни переговоришь, каждый отмечает редкий в наш век его дар зрячей доброты. Да не покажется кому-то моё благодарное, запоздалое слово – спасибо, Александр Павлович, за Ваше ёмкое и ко многому обязывающее «ты наш»… Хватило бы сил нести и дальше этот крест – уж столько много вокруг «не наших», Иванов, родства не помнящих, беспутных перекати-поле. Куда ветер подует, туда и понеслись сломя голову, ни в грош не ставя литературное (да только ли?) наследие, оберегаемое и развиваемое предшественниками. «Строители, отвергшие краеугольный камень в основании, возводящие здание на песке, что вас ждёт?..» Нет, это не «спор славян между собой», не борьба прогрессивного нового с рутиной, это – разрушение всех здоровых и потому здравых человеческих и общественных основ. Нравственность вдруг стала поруганием, «ханжеством». Творческая свобода без творческой ответственности превратилась во вседозволенность. Библейский завет «Сейте разумное, доброе, вечное» вызывает ироничную насмешку: «Искусство – это эстетические ценности, мораль оставьте себе». Но разве эстетика и этика антагонистичны? Разлад-то коренится не в названных понятиях, срастающихся у мастеров слова творчески и гармонично, а в сердцах и головах отрицателей этики как нормы искусства и жизни. Как тут не вспомнить обращение А. Филиппова к этой пишущей братии: «Покажи душу свою!», «Зачем ты ломаешь то, что построено не тобой? Ты свою гору по пригоршне насыпай»… Но вернусь к предыстории.

В будущем, куда и шапкой не докинуть, будут наши встречи в сипайловской однокомнатной квартире на Набережной, где я ночевал, устроившись на полу с пухлой подшивкой «Истоков» вместо подушки под головой. И не было мягче постели! Шло время. Воистину неисповедимы наши стёжки-дорожки: где, когда и с какими судьбоносными путями пересекутся они – кто знает. Очередной звонок – уже раскатистый колоколец – прозвенел, как всегда, неожиданно. Подрабатывал я электромонтёром в Республиканской клинической больнице имени Куватова. Как-то протянули мне газету, чтобы встать на стульчик – работу сделать. Это был очередной номер «Истоков» 6–12 ноября 2002 года с портретом Александра Филиппова и стихами на полный газетный разворот. Его я и прочитал. Надо ли говорить об испытанном мной в ту минуту воодушевлении? С какой верой в не случайность события ехал я в Черниковку навестить престарелых родителей. И читал на ходу пронзительные, честные, мужественные стихи поэта:

...Для чего натужно и угрюмо

И зачем за скудные гроши

Рву я надорвавшиеся струны

Нежной и податливой души?

…Унижен судьбой, но не сломлен,

Без шапки под ветром иду…

Одна строчка перебивалась другой, но не затмевала последнюю, а высвечивала единым светом правды… Читатель, сорадуйся и плачь с поэтом. Он написал, как прожил. И жизнь его – нараспашку, она такая же твоя – народная.

Как же быстро летит время! Оглянуться не успел, а будущие встречи с Александром Павловичем уже стали прошлыми. В минуты бессилия, когда мутные потоки безвременья с ржавой пеной и щепой от порубленного сплеча перекатываются через твою голову, как никогда становится ясна позиция поэта и гражданина. Мать-земля, своими соками напитавшая своего сына, подарившая ему свою широкую песню, взывает к его совести и долгу. И он не может молчать. Полынная горечь тогда разлилась в гражданских стихах Александра Филиппова «Русские»:

Хорошо, когда тебе дарован

Этот мир, где полудень горяч.

Был я от рожденья коронован

На престол пожизненных удач.

Нам богатство накопили деды,

Славу приумножили отцы,

Но плоды доставшейся победы

Мы пустили по ветру, глупцы.

Всё случилось так, как прежде было,

Нынче есть и будет навсегда;

На подворье, где падёт кобыла,

Навсегда поселится беда.

И пришла она, и лошадь сдохла,

И телега сникла без колёс,

И вода в колодцах пересохла,

Горькой стала, солонее слёз.

Реки извели, траву скосили…

И с того трагического дня

Нищета – зубная боль России –

Беспросветно мучает меня…

Где она, великая победа?

Где страна без края и конца?

Не сумел я скрасить старость деда,

Не сберёг безгрешного отца.

Шли они к Берлину и Памиру

Да у всех награда на виду,

А вот я сегодня не по миру,

Как они,

А по миру иду.

Горечь, а не сладкая поэтическая водица отрезвляет нас. Лекарство – горько.

Помню свой ропот, даже обиду на слова предисловия мудрого Мустая Карима к трёхтомнику А. Филиппова «Былое в памяти воскресло», где сказано о временной пелене во взгляде поэта на действительность, когда всё кажется безнадёжным. «Так бывает у поэтов. Ничего, это пройдёт», утешал Мустафа Сафич. Теперь я понимаю – один поэт спасал от разрыва сердце другого поэта, призывая: обогащённая трудным опытом, обопрись на два крыла, песня, восстань во имя жизни!

Думая о близком человеке, невольно возникает его внешний образ. Главный из тысячи других. Не дал Бог мне колонковой кисти, а так просится на холст портрет Александра Павловича. И слов бы никаких не надо. Нет, не в парадном костюме, а в той чистой, не глаженой рубашке с зелёной вышивкой на груди, почти косоворотке, каких уже не шьют, которую он надел не глядя, когда с Владимиром Денисовым я последний раз был у него в гостях в доме на Набережной. И вот в этой русской рубахе, надетой «по первому сроку», как принято у моряков перед сражением, поэт обращался к нам, а в нашем лице, наверное, ко всем: «Ребята, любите свою историю, свою землю, башкира – с его детской, открытой душой. Любовь не тратится, с любовью приобретают».

Прислушаемся к заветам нашего Палыча, а то как-то не по-филипповски получается…