Поэт, любивший Малеевку

Когда я впервые появился в роскошной столовой Малеевки, где в ту пору справа на входе еще высился громоздкий дубовый буфет с богатейшим ассортиментом, она уже наполнялась писателями, и мне нужно было выбрать себе место. Почти за каждым столом обедали люди, чьи имена, книги, портреты были мне знакомы. Напротив буфета располагался стол № 1, который десятки лет подряд занимал поэт Сергей Островой, а рядом с ним сидели Мустай Карим с товарищем и супруга Сергея Острового – известная виолончелистка. Конечно, я узнал Мустая сразу, в ту пору вступающие в литературу хорошо знали своих предшественников, их творчество. Человек рядом с Мустаем Каримом и Сергеем Островым сразу бросался в глаза своей импозантностью, благородством. Высокий, прямой, совершенно седой, густой ежик седых волос укладывался сам по себе в оригинальную прическу, которая была ему удивительно к лицу. Бледное аристократическое лицо с крупными выразительными глазами четко выдавало в нем поэта. Внешность обманчива и не может давать никаких гарантий, но я не ошибся, Муса Гали оказался замечательным поэтом. Наши взгляды на какую-то секунду пересеклись с ним, и я уважительно поздоровался.

Дома творчества – уникальное место, где встречались, отдыхали, работали, знакомились писатели огромной страны. Сегодня мы знаем – нигде в мире подобных заведений не было, и вряд ли теперь они когда-нибудь будут. Есть даже статистика: каждая вторая или третья советская книга, а выходили тогда миллионы книг, написана в Малеевке, Переделкино, Комарове, Ялте, Пицунде, Коктебеле, Дуболтах, Гаграх. Обычно с утра большинство писателей работало, часов с 12 катались на лыжах, потом обед, обязательные послеобеденные и после ужина прогулки вокруг дома или до деревни Глухово. У каждого был свой маршрут. У Мустая Карима и Мусы Гали маршрут долгие годы был особенный, ударный, он составлял почти 10 километров и занимал 2–3 часа. Не помню, чтобы кто-то пытался повторить этот путь. Они выходили сразу после обеда, в любую погоду, делали большой круг. Вначале вдоль реки, потом через Дом кино в Рузе, где в баре иногда выпивали по чашке кофе, и возвращались через густой лес у дальних коттеджей.

Однажды, незадолго до ужина, раздался стук в дверь, на пороге стоял улыбающийся Муса Гали. В руках у него была моя первая тощая книжка «Полустанок Самсона», которую я подарил библиотеке (существовала традиция дарить Малеевке свои книги).

– Решил с тобой ближе познакомиться, рад, что тебя волнует татарская тема, – сказал он, улыбаясь.

В этот вечер мы прервались только на ужин. С той зимней беседы в Малеевке можно вести отсчет нашей дружбы до самой его смерти. Я бывал у него дома в Уфе, встречались мы и летом в Пицунде и Ялте. Надо отметить, что Муса Гали, несмотря на болезни, был активнейшим человеком. Он даже совершил на теплоходе почти кругосветное путешествие, побывал во всех европейских портах и столицах. Из путешествия он привез не только впечатления, но и огромный цикл стихотворений, сложившийся в отдельную книгу. У него был зоркий глаз, незамутненная душа, он остро чувствовал прекрасное, у него был тонкий вкус.

После того вечера он представил меня Myстаю Кариму. И с зимы 1976 года по 1991 год только в Малеевке, а с 1991 года по 1998-й в Переделкино я был с ними каждый год рядом – 25 лет близкого общения с этими прекрасными людьми. С 1980 года я оставил работу в строительстве и ушел на «вольные хлеба», в домах творчества бывал уже по два срока, как и они. Мы сидели за общим столом три раза в день, а вечером собирались у меня. Мне нравилось ухаживать за ними, принимать их. Конечно, в наш круг часто попадали и другие писатели, особенно друзья Мустая Карима. Какие интересные разговоры были на этих посиделках, какие забытые в литературе имена воскрешались, какие стихи читались, какие истории рассказывались! Разумеется, мы частенько выпивали, а тут и песня могла зазвучать. Мустай Карим вдруг говорил: «Муса, дорогой, спой что-нибудь». И Муса никогда не отказывался. Пел он задушевно, знал множество татарских, башкирских, украинских песен. Мустай Карим и Муса Гали – оба фронтовики, и многие вечера неожиданно оказывались воспоминанием о войне.

Муса-ага неполных 18-ти лет был призван на фронт, с первых дней на передовой. Необученному, худенькому деревенскому мальчику вручили тяжелое противотанковое ружье, с которым он прошел всю войну от начала до Победы. Он говорил – я знаю, у меня левое плечо от тяжести оружия деформировалось, оно заметно ниже правого и время от времени ноет ночами.

В той уже почти забытой войне было пять-семь грандиозных сражений, они все у нас на слуху. В их число входит и форсирование Днепра, обязательно надо добавить – его высокого берега. Немцы в 1943 году так его укрепили, что были уверены – Днепр форсировать невозможно: противоположный берег лежал у них перед глазами, пристрелян был каждый квадрат, весь высокий берег – в бетоне, одни дзоты. Муса Гали форсировал Днепр на каком-то утлом плотике все с тем же противотанковым ружьем, потеря которого неумолимо грозила расстрелом. Сколько полегло там его однополчан – не сосчитать, сотни, тысячи потонули, других разнесло в клочья прямым попаданием снарядов, вся река была красная от крови. Осталось от его огромной бригады несколько человек. Раненый, контуженый Муса Гали, не выпустивший свое противотанковое ружье, с которым он сросся, одолел-таки неприступный берег. Наверное, с тех пор он полюбил Украину, Днепр. Как хорошо, что он не знает про нынешние отношения с Украиной!

Мусу Гали нельзя представить без Мустая Карима, они были неразлучны, как братья. Они очень дополняли друг друга, понималиодин другого без слов, по взгляду, по жесту.

– Дорогой, пожалуйста, познакомь со своим другом, хочу написать его портрет, очень благородная, высокой духовности у него внешность, давно искал такую натуру.

Мустай ответил что-то шутя, а настойчивый Коваль тут же увел Мусу к себе. Портрет получился, Коваль был человек известный, думаю, что этот портрет нашего друга Мусы Гали находится где-то в музее.

Хочется вспомнить еще какие-то детали из жизни Мусы Гали. Он имел прекрасный почерк, что редко бывает у пишущих людей. Каллиграфически переписывал свои стихи. Жаль, в наше время не было роскошных книг для записей, – какой красивый архив сложился бы! Раз или два мне удалось подарить ему красивые записные книги для стихов, одну из них с его записями я видел.

Я состоял в долгой переписке с Мустаем Каримом и Мусой Гали, сейчас эти письма хранятся в государственном музее у меня на родине, в Мартуке (Казахстан). Мы согласовывали в письмах наши встречи в Москве, в Уфе, у меня в Ташкенте, в Казани. К великой радости, сохранилось много совместных фотографий.

В 1990 году я был вынужден эмигрировать в Россию. С 1990 по 1998 г. я с семьей проживал в Доме творчества в Переделкино. Все эти восемь лет мы встречались уже там, потому что Малеевку быстро продали, ее больше нет. В Переделкино мы с женой Ириной всегда принимали Мустая Карима вместе с Мусой, они приезжали туда пока могли. В эти годы я приглашал также Амирхана Еники, и наши разговоры наполнялись новыми событиями, фактами, судьбами, новыми красками. Мои знания о татарской и башкирской литературе, полученные из этих разговоров-бесед, равны институтскому курсу вместе с аспирантурой.

Мустай Карим и Муса Гали верили в меня с первых шагов, и я счастлив, что оправдал надежды дорогих моему сердцу людей. Общение с ними было для меня праздником души.