Жить, творить...

В статье «По зову мгновения или судьбы» М. Карим замечает, что Дудин, выдающийся советский поэт, Герой Социалистического Труда «всю жизнь рассказывает о других и почти не говорит про то, что случалось с ним самим. Но по стихам и поэмам его, некоторым заметкам можно увидеть начало его тропы, потом просмотреть путь, по которому он просто шел, не задумываясь о том, что идет к высотам творческого совершенства, духовного самопознания и самоанализа. Но, наверное, непростое было это самое простое, имя которому жизнь.

А исток – там. В мшистом Ивановском крае была быстрая неглубокая речка с таинственным названием Молохта. На той речке стояла деревенька Клевнево. На восходе ясного морозного дня из шести ее труб тянулись высоко к небу шесть струек розового дыма, и в ведро, и в ненастье шесть петухов разом и бодро трубили зарю, шесть собак лениво охраняли немудреное имущество своих хозяев. Вот там впервые увидел он мир своими иссиня-голубыми глазами, чистоте которых суждено было сохраниться навсегда. В ноябрьскую порошу было это. С той поры минуло семьдесят лет. Тот мальчик рос смышленым и мечтательным. Те шесть тонких струек розового дыма казались ему шестью поющими струнами. Его дед рано посвятил своего внука в таинство печатного слова. Еще до школы тот мог читать наизусть некрасовскую поэму про Мороз со своими дополнениями».

Этот лицей в апреле 1947 года в Доме ЦК ВМССМ просуществовал несколько дней, но работа его никогда не прекращалась и, как признался позже М. Карим, «сплотил он нас навсегда». Далее писатель вспоминает: «В самый первый день, в ожидании руководителя нашей поэтической секции – не то № 7, не то № 8 – Семена Липкина, мы шумно знакомились друг с другом: Геворг Эмин… Расул Гамзатов… Вероника Тушнова… Шукрулло… В проходе между столами у самого окна молча стоял высокий стройный рябоватый человек с удивительно ясными голубыми глазами. Он был в сером костюме в крупную клетку, в до блеска начищенных ботинках. Забегая вперед, добавлю: позже он тоже часто носил костюмы в клетку, а блестящие башмаки – его постоянная слабость. Неспроста в стихотворении о чистильщике сапог он писал: “Тщеславие начинается с сапог”, притом, видимо, имел в виду и себя. Он не лишен его. В меру…

“Меня зовут Дудин, – последним представился он, чуть растягивая слова, – не понимаю, почему меня сюда позвали. Мне ведь уже тридцать”, – недо­уменно сказал он, обводя взглядом нас, кому было от двадцати трех до двадцати семи. Это вовсе не было позой. Он на целых три года был старше меня. Теперь уже всего на три года».

На этом семинаре, который получил в устах Мустая Карима еще название «праздник Таланта», «изумительная живопись Эмина, искрящаяся мудрость Гамзатова, честная и чистая исповедь сердца Тушновой» – все это для М. Карима было «на радость и удивление».

«Здесь же, – пишет далее М. Карим, – прозвучал высокий голос Михаила Дудина. Сначала он читал стихотворения “Мать” и “Хозяйка”, ставшие потом широко известными. Меня удивил и поразил дар поэта создавать напряжение мысли и чувств, обращаясь к простым, даже обыденным вещам и фактам. Я не только слышал и ощущал стихи, но и видел их. Это же прекрасно, когда видишь стихи! В конце он прочитал шедевр своей фронтовой лирики “Соловьи”. У меня, немало повидавшего за войну солдата, в горле застрял комок боли, когда простонали такие строки:

Трехсотпятидесятый день войны».

Мустай Карим признается, как значима была для него личность М. Дудина в познании литературного сообщества. Он пишет: «Его глазами я впервые увидел дерзкую игру красок под кистью Андрея Мыльникова. Как великое откровение поведал он мне о мудром вдохновении Михаила Аникушина, о таинствах волшебника из Михайловского – Семена Гейченко. Впервые от него услышал я о Сергее Орлове, Дмитрии Хренкове… Никогда ни о ком навязчиво не говорит, что он его друг, что он его любит. Если он говорит, значит, любит. О тех, кто ему неприятен, он молчит. Лишь иногда, когда разговор невольно коснется такого, скажет: “Ну его…”».

И Дудин рассказывал – не только о Мустае Кариме, но и о Башкирии, и ее народе. В стихотворении «Мед» мы читаем:

Мустай Карим с горечью писал: «Боюсь я спросить Михаила Александровича, не занедужила ли говорливая речка Молохта, не пооборвались ли те розовые струны над избами, не замолкли ли рассветные петухи. Опасение мое в этом, наверное, не напрасно. Ибо мой друг ни разу не позвал меня в свой край, в свою колыбель. Но одно бесспорно: родину своего детства он пронес через все долгие и пестрые годы и понесет ее до конца, ощущая в ней опору и испытывая по ней грусть».

Не позвал. Наверное, тому были свои причины. А вот Михаил Александрович неоднократно бывал на родине Мустая Карима. Об одном из посещений Дудиным Кляшева башкирский поэт вспоминает: «Он приехал на мою родину, ходил по тропам, по которым прошло не одно поколение моих сородичей, пил студеную воду из родника Святого возле нашего аула, видел, как ночью в степи под высокой луной серебрится ковыль, как стелется над тишайшим озером Акманаем белый, почти прозрачный туман. Он шел по следам моих неокрепших стихов. Он тогда хорошо знал, что стихи могут быть написаны где угодно – на войне, на чужбине, в неволе, – но они рождаются только на земле поэта. Он брал с собой бутылку катыка и рано утром уходил к роднику Святого. Густой катык он разбавлял холодной водой и делал айран, а мои жидкие стихотворения старался по возможности сгустить и дать им жизнь в стихии русской речи».

В своих размышлениях о творчестве и жизни Дудина Мустай Карим выделил следующее: «Это – жить, творить, совершать поступки не назло злу, а во славу добра. Поэтому широко и надежно его “поле притяжения” – так назвал он просторы своего общения с людьми разных времен и наречий – с живущими и ушедшими, – своих творческих изысканий и душевных при­вязанностей. Я крайне редко встречал людей, умеющих дружить так непринужденно, сдержанно и талантливо, как Михаил Дудин. Он вслух не оповещает о своих чувствах к другу. И так ясно. Ибо он никогда не тратит ни времени, ни моральных сил на какие-то приятельские отношения, на так называемые светские вежливости, хотя ему в вежливости и интеллигентности не откажешь. В то же время не смею утверждать, что в дружбе он распахивает душу только от избытка доброты и сострадания. Он имеет свою корысть. В ней он ищет духовную опору, веру, праздник. И сам все это несет другим с молчаливой щедростью. Дружба для него – деяние, сотворение блага другому и себе. Трудно, к примеру, представить, сколько томов составило бы все то, что он по любви воссоздал на русском из творений своих разноязычных современников и творцов из прошлого. Все это будто делалось им без особого прилежания и явных усилий. Что верно, то верно: на труде таланта следов усилий не остается».