Тайнопись архетипов в романе Д. Юлтыя «Кровь». Часть вторая

Солнце встает с запада, как известно по мусульманским и христианским источникам, в День Страшного Суда. Главу первую романа можно назвать на уровне подсознания или на уровне художественного сознания так: День Страшного Суда или Апокалипсис «Мы идем по гладкому шоссе, по обочинам которого вкопаны тумбы и отлитые из бетона верстовые столбы» [9, с. 8]. Запасной батальон гонят на фронт по шоссе. На уровне подсознания Булата, главного героя романа, тумбы по обочинам дороги могут напоминать только каменные надгробия на мусульманских кладбищах. Кому же поставлены эти надгробные камни? Они поставлены солдатам этого запасного батальона. Ведь они, солдаты – живые мертвецы. Накануне их вымыли в бане (обряд обмывания покойников), выдали форму (обряд одевания покойников) и послали на смерть.

Внимательный читатель, хорошо знакомый с устным народным творчеством и канонами ислама, без труда обнаружит, что весь роман – это сплошная тайнопись архетипов.

Автор очень часто сравнивает безропотную солдатскую массу со стадом овец. На уровне мусульманского и одновременно языческого архетипов овцы приносятся в жертву. Обряд жертвоприношения. Солдаты – жертвы, обреченные на заклание.

Вот батальон дошел до маленького городка Блуния, где «дома глядят на мир мертвыми квадратами окон» [9, с. 9]. Солдат поместили на ночлег в брошенном доме – там холодно и грязно. Но это лишь намек на могильный холод. Печать смерти медленно и уверенно проявляется на лицах солдат. Наутро «Настроение у всех подавленное, нехотя переговариваются охрипшими голосами. Глаза пораспухли, плечи согнулись, лица поблекли, и юные солдаты смотрелись старцами» [9, с. 27].

Солдаты идут дальше к фронту. Слышится далекая канонада. «В момент где-то вдали раздались глухие, напоминающие удары грома, звуки. Они шли словно откуда-то из глубин земли. Иной раз казалось, что они раздаются очень близко» [9, с. 29]. «Будто земля под ногами солдат при каждом глухом звуке отдаленного выстрела обваливается, уходит из-под ног. А они сами то же проваливаются, падают вниз, уходят вглубь. Падают все, каждый беспомощен. Потому никто ни к кому не обращается, никто не ждет помощи... Какая-то бездна втягивает все и вся в свою бездонную пропасть, словно весь мир и всех людей засасывает туда, и люди знают заранее, что будут поглощены, обречены на гибель...» [9, с. 29-30]. Этот отрывок из второй главы наполнен мистическим ужасом перед силами ада. Это отчетливый мусульманский архетип.

Глава третья развивает далее архетип ада. «Ночь. Весь запад, куда хватает глаз, горит багровым пламенем, напоминая огромное, протянувшееся на сотни километров пожарище. А ракеты, словно искры того пожарища, беспрерывно взымают ввысь и, падая, ослепительно рассыпаются. Устремив в разные стороны яркие снопы лучей, прожекторы длинными языками обшаривают небо. При взгляде со стороны фронт кажется раскинувшимся морем огня» [9, с. 32]. Это и есть геенна огненная.

Булат – главный герой и рассказчик – человек интеллигентный, до войны учился в медресе, он пишет стихи, хорошо поет. Даже в минуты смертельной опасности герой остается в глубине души художником, готовым спуститься в ад и рассказать об увиденном людям. «Когда скользнет луч прожектора, я всматриваюсь в своих товарищей. Бумажными манекенами выглядят их лица. Мы не разговариваем. Наши глаза прикованы к пылающему морю огня, а ноги, помимо нашей воли, подчиненные общему потоку, несут нас по направлению к этому морю. Ни собственной головы на плечах, ни мыслей своих и ни сознания не чувствуем. Выглядим, словно живые куклы, засасываемые какой-то пучиной, и продвигаемся к ней. Вот-вот будем поглощены ею. Возврата для нас нет. Назад оттуда нам не вырваться, лишь как сон, как мелькнувший в отдалении мираж, встает перед глазами прожитая жизнь, пройденные дороги и все то, что осталось позади. Мы лишены признаков жизни. Она давно покинула нас. Теперь мы движемся вперед лишь увлекаемые силой той бездонной пучины, что тянет, как магнит» [9, с. 33-34].

Оказывается, что сделаны они из солдат. «Окопы, в которых мы очутились, возведены как раз из такого материала. Внизу у основания окопов лежат люди, вернее трупы. Уложены они по-разному: иные боком, другие спиной, третьи – лицом. К трупам на позиции привыкли, и чувства отвращения, ни жалости у солдат они не вы знают. А то, что спят, прислонившись к головам трупов, – это картина самая обычная. Хотя зимой и не бывает сражений со штыковыми атаками, от немецких пуль, бомб и снарядов солдаты гибнут ежедневно. Никто их не убирает и не хоронит. Как ненужный навоз, их каждый вечер выбрасывают за бруствер» [9, с. 43]. И вот в один из боев Булат получает ранение в руку. И здесь он встречает на перевязочном пункте пожилую сестру милосердия.

«Я долго не отрывал глаз, смотрел на нее и чувствовал, что она стала мне близкой, как мать, от нее веяло материнской любовью ко всем. На фронте, когда не видишь ни единой ласковой улыбки, под свист пуль и грохот снарядов душа человека глохнет, черствеет. Теперь же, после разговора с сестрой милосердия, душа моя отошла, оттаяла, словно лед, попавший в огонь. Она совсем размякла. На глаза навернулись тяжелые слезы» [9, с. 59-60]. Сестра милосердия потеряла на войне двух сыновей и теперь старалась облегчать участь раненых. «Я смотрю на ее кожаную тужурку, блестящую в солнце, и проникаюсь все более глубокой любовью к се матерински доброму сердцу» [9, с. 60]. В этом отрывке, несомненно, отражается глубокий образ солнца-матери, языческий архетип.

Войне и смерти Юлтый противопоставляет любовь. В его романе женские образы занимают важное место. Героинь, в которых влюбляется Булат, объединяет нечто общее. Чувство любви, переживаемое главным героем, выраженно в произведении через формулу тепла. Героини, прекрасные девушки, сравниваются с солнцем, от них исходит тепло, согревающее душу. Как известно, в башкирском эпосе красавица Хумай – дочь солнца. Здесь отчетливо проглядывается языческий архетип [5, с. 126].

Обратимся к главе пятой, или «Воскрешение из мертвых». Друзья Булата, считая его погибшим, написали об этом в деревню родителям. Однако он жив, вместе с Новиковым Булата отправляют в тыл, в интендантство.

Глава шестая, или «Райская жизнь». Побывав во фронтовом аду, герои попадают в женский приют под Варшавой. Ирина и жена – воспитанницы приюта, назначили свидание Булату и Новикову. Юлтый в сцене свидания снова использует «формулу тепла». Мечта о мирной жизни, о доме, о счастье звучит музыкой в их сердцах. Сцена свидания отражает мусульманский архетип о небесных девах. Однако, рай в шалаше был очень кратким. Солдат переводят в другое место.

Далее в 7–19 главах продолжаются приключения Булата и его друзей на войне. В главе двадцатой происходит встреча Булата с Марьям. Здесь мы попадаем на праздник польских мусульман – Ураза гайт. Булат встречается с девушкой Марьям Карашайской. Она очень красива и образованна, играет на пианино и хорошо поет. Марьям настоящий ангел во плоти.

Чтение Корана на празднике изображено автором как лицемерный фарс, дань внешней благопристойности. А исполнение Булатом башкирской песни «Буранбай» – действительно сакральное действие, способное соединить сердца людей, они не знают башкирского языка, но мелодия проникла им в душу. Это и есть настоящее духовное общение, сближение людей. Только искусство способно объединить всех людей во имя мира. Этот эпизод, когда все гости аплодировали Булату и просили спеть еще раз, показателен. Башкирское поэтическое начало здесь побеждает мусульманское.

Таким образом, мы приходим к следующим выводам: нам удалось: во-первых, прояснить авторский замысел, отражающий своеобразие творческого мышления писателя, который погружает вдумчивого читателя в мир войны и крови, а затем выводит его на светлый путь революционного обновления и спасения души; во-вторых, расшифровать тайнопись архетипов авторского сознания, состоящих из двух пластов: языческого и мусульманского; в-третьих, установить наличие конфликта в этих пластах сознания автора. Вечные образы, связанные с архетипами героя произведения, живут и взаимодействуют в романе, иногда конфликтуют и сталкиваются. Это следующие образы: «небесная дева», «ад», «рай», «геена огненная», «живые мертвецы», «мать» и другие. Эти вечные образы отражают и собственное творческое мышление Даута Юлтыя и мировоззрения башкирской интеллигенции того времени.

Тема исследования имеет перспективу для дальнейшего изучения как отдельных произведений Д. Юлтыя, так и в анализе всего творческого многообразия башкирской литературы.