Преемственность поколений. Часть вторая

Если самые ранние письменные шэжэрэ состояли только из перечисления имен, то в более поздних последние чередовались с живым, эмоционально окрашенным повествованием об исторических событиях и увлекательным описанием жизни и деятельности отдельных личностей. Включенные в тексты легенды, предания и народные поговорки поднимали литературно-эстетическую ценность родословных. А стихотворные шэжэрэ по своим идейно-художественным качествам не уступали лучшим произведениям устно-поэтического творчества того времени.

Одним из древнейших башкирских шэжэрэ, дошедших до наших дней, считается шэжэрэ юрматинского рода. Оно записано во второй половине XVI века из уст родоначальника Тетегеч-бея, затем переписано в XIX веке. Его начальные строки состоят главным образом из древних мифов, легенд и преданий, которые придают ему художественно-эстетическую окраску. Здесь документальность тесно переплетена с художественностью, рациональность – с образностью, фактологичность – с вымыслом. Подобная особенность характерна также для шэжэрэ айлинского, кипчакского, тамьянского, усерганского, мамбетского, бурзянского, минского, табынского и некоторых других башкирских родов.

Таким образом, башкирские шэжэрэ являются не только историческими источниками, но и своеобразными литературными памятниками. И не случайно С. Злобин заметил: «Башкиры вообще чтят отцов. Любят о них рассказывать, составляют родословные». А Мустай Карим признается: «Я по себе знаю – больше всего люблю, когда мне другие рассказывают хорошее о моем отце и матери». Свое стремление «увидеть прошлое вблизи» Мустай Карим объясняет именно этими факторами.

…Сегодняшнее развитие российского общества крайне обострило проблему «отцов и детей». Нынешнюю ситуацию в России можно определить как стадию между старой системой ценностей, которая дает существенные сбои, и новой, которая еще только рождается. Говоря словами М. Гершензона, «настает время, когда юноше на пороге жизни уже не встретить готовый идеал, а каждому придется самому определять для себя смысл и направление своей жизни, когда каждый будет чувствовать себя ответственным за все, что он делает, и все, чего он не делает». Юность – период проб и ошибок, примеривания социальных ролей, период выборов.

Из чего же выбирает человек? Каждый из нас – наследников предшествующей культуры человечества – вправе выбирать из всего многообразия ее моральных, политических, идеологических, эстетических и других ценностей. Однако объективными условиями существования мы уже поставлены в ограниченный круг возможностей, обусловленный и генетическими, и социально-политическими, и национальными, и экономическими, и прочими факторами. Сегодняшнее смутное время в России делает такой выбор довольно сложным.

С одной стороны, несколько поколений россиян в силу понятных исторических причин были оторваны от истоков свой культуры. С другой стороны, молодежи активно навязываются красиво упакованный суррогат иных культур, продукты массовой культуры, энергичные проповеди «новых миссионеров» как с Запада, так и с Востока, разнообразные и часто противоречащие друг другу политические, идеологические, религиозные идеи и мифы. Ценностная система, которая складывается в молодежной среде сегодня, через какой-нибудь десяток лет может стать основой ориентации российского общества в целом, ядром его культуры.

В конце 80-х годов углубление экономического кризиса в результате вступления в завершающую стадию «перестройки» создало обстановку, глубину последствий которой еще несколько лет назад молодежь даже не представляла. Путевка в жизнь, которой принято было награждать молодого человека, неожиданно прогорела. На этом фоне успешно развивалось политическая импровизация, так пагубно отразившаяся на педагогике. Определенные силы поняли, что самое крупное орудие борьбы за что бы то ни было – это молодежь. Она, если надо, и под пули пойдет.

Соблазн от имени каких-то мифических ценностей опереться на инстинкты, на мщение именем народа чрезвычайно велик, считает М. Карим. А это уже находится в шаге от ненависти вкруговую, ненависти ко всему. Ненависть же такого рода не оставляет ничего, кроме работы на уничтожение. Мысли о строительстве уступают первенство мыслям о благодетельности террора, о всесилии толпы.

Немного нужно, чтобы зарядить толпу, особенно молодую, эмоциями гнева. Достаточно обрядить ее в белые одежды ревнителей справедливости, объяснив, что лишь ей, толпе, доступно абсолютное знание о том, кто прав, а кто виновен. И как виноватых уничтожить, чтобы сразу все чудеснейшим образом устроилось. Создание «образа врага» – это лишь дочернее произведение двух социально-психологических феноменов, которые рождаются от трения людей в толпе.

Первый феномен – повышенная внушаемость. В толпе она достигает чудовищных размеров. Все верят всему, критичность резко падает, сопротивление общей экзальтированной убежденности на нуле. Чтобы поверить в чей-то зловещий заговор, уже не нужны доказательства. Человек толпы примет на веру самые нелепые измышления, потому что «все так думают».

Второй феномен – потребность в простых решениях. Мы все знаем, как обсуждаются законопроекты, как учитываются возможные последствия той или иной статьи, оттачиваются формулировки, предлагаются варианты ее редакции. Идет созидательная работа. Толпа органически не способна на созидание. Господствует императив: «не допустить», «заставить. Содержательные решения в этом случае находятся в диапазоне между «Да здравствует!» и «Долой!». Толпа вверяет свою судьбу не тому, кто больше любит свой народ, а тому, кто умеет сильнее ненавидеть и беспощаднее уничтожать.

Ему вторит неоднократно критиковавшийся и преследовавшийся за свои убеждения в советское время С. Семанов: «О нынешней молодежи даже говорить не хочется. Элитная часть ее – глубоко прозападная и безнациональная. А дети современных мешочников сидят и скучают в “комках”, обслуживая неведомые нам мафии. Не случайно нынешняя молодежь полностью деполитизирована… Она занята собой и только собой. Ждать от нее чего-то благого для России, к сожалению, не приходится».

Так рвется, рубится нить между поколениями, разрушаются традиции – связь времен. Молодое поколение загоняется в вакуум времени для того, чтобы легче было оглушить его прямой ложью, полуправдой, искажением исторических явлений. Оглушить для того, чтобы без сопротивления манипулировать сознанием и поведением молодежи.

У молодого поколения отбивают охоту думать, происходит его зомбирование. Идет целенаправленная работа по воспитанию у молодежи чувства неблагодарности к старшим.

На каждом повороте истории – много явлений, которые можно отвергать «во имя новых свершений». Но это не означает, что «к ответу» необходимо привлекать отцов, дедов, а в некоторых случаях даже прадедов. По этому поводу И. Бестужев-Лада метко заметил: «…невозможно без иронической улыбки допустить предположение, будто “отцы” в чем-то там оказались не на высоте, а вот их “дети” самих себя превзошли! Смотря какие “дети”. И в чем “превзошли”. Иное современное великовозрастное “дитя” даст сто очков вперед в вопросе безнравственности самому мерзопакостному из “отцов”».

Здесь нельзя пройти мимо пронзительных слов М. Карима:

Разрушение государства – это не только перенос пограничных столбов. Это даже не только экономическая катастрофа, наполовину обусловленная разрывом прежних хозяйственных связей. Разрушение Российского государства – это прежде всего разрушение межпоколенных отношений.

Как бы горячо и заинтересованно ни обсуждались проблемы нашего прошлого, мы не в силах повлиять на него. История уже состоялась, состоялась раз и навсегда. И многие ее ошибки и достижения тоже позади. Безвозвратны, как это ни больно признать, надежды, стремления, обретения и разочарования, постижения и драмы навсегда ушедших поколений. Что же нас заставляет вновь и вновь обращаться к делам давно минувших дней, спорить о прошлом так горячо и бескомпромиссно, что день вчерашний подчас отодвигает на второй план дела и заботы сегодняшние?

Так же как нельзя единожды и навсегда насытиться самой добротной пищей, невозможно каждому новому поколению довольствоваться историческими представлениями своих отцов и дедов, ибо найти свое истинное место в настоящем «человек разумный» может, лишь самостоятельно сориентировавшись в координатах прошлого. При этом для одного такая ориентировка – сознательная, а часто неосознанная – становится источником социального и исторического оптимизма, созидательной активности, веры в будущее. Для другого же она может послужить отправной точкой не только глухого разочарования и неверия во все и вся, но и деструктивного социального поведения.

Еще вчера подобного рода размышления и умозаключения могли показаться абстрактными. Сегодня же каждый из нас на деле сталкивается с феноменом воздействия массовых исторических представлений, порой научных, но чаще ложных, мифологических, на общественную ситуацию и социально-политический климат в стране.

В этой обстановке извлечение правильных уроков из диалектически сложного, противоречивого опыта нашей истории становится важной предпосылкой и необходимым условием искания правды. И наоборот, перекраивание истории – это, в конечном счете, безответственная игра с судьбой страны.

Размышляя о поколении военных писателей, М. Карим очень точно подметил, если можно так сказать, его качественные черты, которых сегодня так недостает пишущей братии. «Я смею, – сказал он, – отнести себя к этому поколению. Поэты “военного поколения” – не просто литературная смена. Это понятие содержит в себе точный идейно-нравственный кодекс, строгую меру ответственности художника перед временем. Я вовсе не хочу противопоставлять одно творческое поколение другому, но, осмысляя свою поэтическую родословную, я обязан ясно представлять истоки и дороги своей судьбы – откуда я, кто я, зачем я».

М. Карим предлагает исходить из того, что отношение к прошлому – это отношение к предкам, к их трудам, к опыту прошлого, к тому культурному наследию, которое составляет душу народа и душу каждой нации.