Автофикшн и поэзия жизни

На первый взгляд текст романа выглядит как вполне традиционный сейчас «автофикшн». Особенно для читателей, не знающих поэтов, о которых идет речь. Но здесь, однако, происходит своеобразная подмена: выдуманный автором мир оказывается миром реальных людей и событий. А кто сказал, что автофикшн не может базироваться на подлинной жизни? Просто до этого ни М. Уэльбеку, ни Ф. Бегбедеру не приходило в голову выдавать действительное за выдуманное. В этом, на мой взгляд, и состоит главная необычность романа «Голова Олоферна». Подобное можно увидеть в живописи так называемого фото- или гиперреализма (например, у известного нашего художника С. Маджара): мы наблюдаем у них поэтизацию самых обычных вещей через кажущийся эффект буквально переданного изображения мира (как на фотографии). Однако эти художники создают своего рода надстройку над тем, что уже существует в действительности. В результате искусство как будто намеревается подменить собой реальную жизнь.

Что-то в том роде происходит и в романе А. Хусаинова. Сама жизнь, даже во всей ее неприглядности, поэтична, нужно лишь показать это самим Текстом. И это явно удается писателю. Фактически он делает литературу там, где ее прежде не было: на почве публицистики, которая в романе стала подлинной поэзией жизни, благодаря символизации самых обычных, казалось бы, событий. И это в отличие от традиционных «сюжетных» романов с заявленной априори поэтической целью, которая, несмотря на заявку, чаще всего не реализуется в действительности.

Несмотря на то, что собственно об Авторе говорится ничтожно мало, а сюжет «занят» описанием судеб и отношений поэтов, во всем этом чувствуется его глубоко личное отношение. Как если бы эти поэты в действительности не существовали, а были выдуманы создателем романа для каких-то своих чисто художественных целей. Жизнь каждого из поэтов описана так, словно он является какой-то частью внутреннего мира самого Автора. И вроде бы этот роман не о себе, но образ Автора постоянно присутствует как главный «актант», хотя и вынесенный за пределы основного повествования (подобное впервые было сделано в романе «Грозовой перевал», традиционно приписываемом Эмили Бронте). И по мере продвижения Текста к концу повествования его (в действительности главный) герой-рассказчик – все более открывает душу своему читателю. Двойная боль Автора, все сильнее чувствующаяся по мере продвижения сюжета, – это и профессиональная (непонимание коллег – что может быть страшнее для писателя?!) и личная драма. Страшно не то, что не сложилась семейная жизнь (это у многих людей так), а то, как показано Автором его восприятие этой стороны жизни, ставшей для него подлинной трагедией. И при этом во всем читается мрачный Авторский юмор, ирония, относимая, прежде всего, к самому себе и немного к окружающим его поэтам.

Композиция романа создана в лучших традициях западноевропейской литературы второй половины ХХ века. Автор «ходит кругами» в сложной геометрии расставленных им переплетений судеб его героев, то сталкивая, то разводя их. Время в жизни каждого из героев, да и самого Автора причудливо изогнуто: переставлены местами их жизнь и смерть. Сначала дается краткий экскурс жизни героя романа и обязательное «приведение» его к смертному одру, а затем он, как ни в чем не бывало, вновь возникает на страницах повествования. В этом видится и бессознательное следование новым законам художественного времени в литературе, когда-то открытого К. Воннегутом. Однако время в романе Хусаинова движется не только вперед и назад, а еще как-то необычно – вверх или вбок.

Однако наибольшее сходство композиции читается с Борхесовским садом, в котором множество тропинок сложным образом переплетены между собой, в результате чего возникает та самая запутанность (лабиринт, ризома), ставшая очень популярной во французской литературной эстетике. Например, У. Эко проповедовал ее, однако не смог воплотить в своем романе «Имя розы»: к сожалению, запутанность охватила лишь сюжетную линию, не затронув собственно Текст. А вот Хусаинову, на мой взгляд, удалось создать подлинный лабиринт в самом Тексте произведения.

На что похож роман Хусаинова? По сути это то, что прежде назвали бы просто мемуарами (по образцу «Дневника моих встреч» Ю. Анненкова), ближе к концу все больше превращающимися в автобиографию самого писателя. Однако в действительности, это именно полноценный литературный роман, который лишь прикинулся набором воспоминаний и размышлений. Путь каждого персонажа словно сверяется с неким идеальным (по представлению автора) жизненным сценарием, который лишь угадывается в повествовании. Упоминаемый в начале и конце повествования Договор с Жизнью (или «Оферта»), с помощью которого все герои хотят чего-то от нее добиться, становится не условием спасения, а фактором, неизбежно приводящим их к смерти. Поскольку все герои умирают, роман в целом уподобляется классической трагедии, в живых остается только Автор, который тоже обречен самим своим Текстом.

Интересна трактовка в романе положительных и отрицательных персонажей. Последние выведены под смешными прозвищами, которыми их наделил сам Автор. Положительные (все они, так или иначе, несчастны) отягощены недостатками и слабостями, которые с пониманием и сочувствием описаны в тексте. Чтобы оправдать свою, не совсем обычную, писательскую позицию, Хусаинов в качестве своеобразной «методологической опоры» выбирает литературную позицию С. Довлатова, который действительно описывал своих героев именно так (с любовью, но с открытыми глазами, не идеализируя их). С тем же успехом можно было вспомнить Гоголя и Достоевского, которые первыми начали слегка «замарывать» положительных героев. Новизна подхода Хусаинова видится в том, что он замарывает именно те стороны любимых им персонажей, которые собственно и делают их положительными. В этом также проявляется актуальная для нашего времени сложность Текста.

Несмотря на свою кажущуюся непритязательность (писатель как будто прикидывается этаким простачком), этот Текст достаточно труден для восприятия обычного читателя. Глупо надеяться, что некие воображаемые потомки поймут его лучше, чем нынешние потребители «чтива». Чтобы понять всю глубину и размах этого подлинно литературного труда, читателю необходимо хотя бы приблизительно соответствовать его создателю по степени гуманитарной образованности, ума и тонкости восприятия.