Все новости
ПРОЗА
24 Ноября , 16:00

Маятник. Часть шестая

Повесть

Скульптор вышел на шумный перекресток, пересек дорогу. Солнце клонилось к закату. Перекресток был загружен машинами, скрипел тормозами, пылил и нетерпеливо звенел вечерними клаксонами. Однако на город опускалась легкая приятная прохлада с гор. Горизонт розовел, на небе кучерявились серые облачка.

В гастрономе скульптор купил сухого вина и копченых колбасок у знакомых продавщиц, наговорил комплиментов «самым сексуальным красоткам нашего города и царицам его мечтаний», чем вызвал их смех и одобрение. Приближаясь к мастерским, он увидел Мурата, друга-живописца и председателя секции молодых художников, тот был с какой-то незнакомой девушкой. Художники обнялись. Девушка оказалась корреспондентом газеты, они возвращались с симпозиума молодых деятелей искусства.

– Адюша, познакомься, это Дана. Она искала сегодня подходящую кандидатуру для интервью, перспективного молодого художника, я сразу порекомендовал тебя.

– Ну, пойдемте, – сказал Адиль. – А что мне говорить? Вы бы хоть предупредили…

– А че голос у тебя такой хриплый? – перебил Мурат.

– Да я вчера орал на них два часа, ты же знаешь, они непробиваемые!.. – возмущенно начал скульптор.

– На кого орал?

– Да в Союзе вашем. Мой «Тулпар» стоит у каждого чиновника, в каждой школе, в каждом зачуханном городишке в мэрии, иностранцам дарят, сувениры продают, а мне с этого… – Адиль скрутил дулю и сунул Мурату под нос. – Ну не свинство ли? Вот вам, Дана, правда жизни! Вот так живет перспективный художник, надувают на каждом шагу!.. Если бы я родился в Америке и слепил там национальный символ, я был бы миллионером. А я нищий! Зачем вам писать про какого-то нищего, который только что сходил в гастроном и принес портвейна и колбасок…

– Ты погоди, погоди, не горячись. Напишем письмо от нашей секции, все уладится! И в мэрию напишем, если надо…

– Надо, Мурик. Конечно, надо! Напишите вы, как же… Сто лет пишите...

– Ну-ну, что ты, я же всегда готов, ты знаешь…

– А все эти старые хрычи твои в правлении, художники, скульпторы заслуженные, они же меня съедят, начнут: «А мы что? А мы чем хуже? А ему за что?». Ты же знаешь…

Они зашли в мастерскую. Дана достала блокнот. Адиль краем глаза рассмотрел девушку: красивая, тонкая, сиреневое платье, тонкий шарфик изумрудного цвета, в ушах покачиваются длинные серьги.

– «Саулема-ай!» – запел Адиль. – Вот копченые колбаски, Мурик, сервируй, пожалуйста. Ну, спрашивай, Дана, что ты хочешь знать обо мне?

 – Как вы создавали скульптуру «Родины-матери»? – строго спросила Дана, надев очки.

– В тюрьме. Да шучу, это было в Риге, на заводе по бронзовому литью, в начале девяностых... У нас закрылся последний завод. А сверху приказали – чтобы за месяц было готово, ко дню Республики. И меня не выпускали с этого завода. Еду приносили. Так что Ригу я не видел. Только бетонные стены завода с металлическими фермами. Потом, когда скульптура была готова, меня посадили вместе с ней на поезд и отправили в Алма-Ату.

Дана поначалу сдерживалась, потом рассмеялась, что-то аккуратно записала, осведомилась еще про изваяния батыров, снова записала, попросила разрешения прийти завтра с фотографом и, вежливо попрощавшись, ушла.

В вечернем троллейбусе, пробирающимся по улицам, горящими вечерними неоновыми огнями, Адиль заметил, как сидящая напротив девушка косо посмотрела на его руку с черными от пластилина ногтями.

– Я не слесарь, девушка, я скульптор, – сказал он. Ему вдруг стало грустно. Девушка отвернулась.

На другой день Дана явилась с пожилым фотографом, который протянул ему свою широкую ладонь и коротко сказал:

– Омельчук, Валерий.

– Адиль.

Пока Омельчук фотографировал, скульптор узнал от Даны, что она пишет стихи. Адиль вспомнил, он видел ее выступление по телевизору.

– А на пианино вы нам не сыграете? У нас тут рояль в кустах… – спросил Адиль, и указал на старое пианино «Беларусь», доставшееся ему от прежнего владельца мастерской. Дана сыграла отрывок из «Турецкого марша» и засмущалась, из-за того, что ошибалась немного.

– Вот если бы были ноты… – покраснев, сказала она.

– Нот не имеется. Но если бы ты принесла их как-нибудь, мы бы с Валерой послушали, правда?

– О, да, – радостно отозвался тот.

Когда они ушли, Адиль задумчиво закурил на лестнице, ведущей во двор. Пришла Мира, и Адиль потонул в ее крепких объятьях. К вечеру явился Жоржик, и все отправились на вечер декламации Ляззата, а потом всю ночь прошатались с актером и его пианисткой по заведениям. В мастерскую Адиль вернулся только под утро и сразу крепко заснул.

Утром он выпил чаю, поел запасенных колбасок, и принялся за начатую скульптуру лошади, ставшей на дыбы. Сегодня она получалась уж слишком страстной. Он даже испугался, чего это из лошади исходит такая страсть, но потом решил, что так даже лучше.

Он не заметил, как проработал целый день. Вечер пришел облачный, и, как это бывает перед грозой, воздух напряженно застыл. Скульптор уселся на деревянные ступеньки антресоли, открыл бумажный пакет с кефиром. Напившись от души, не успев утереть кефирные «усы», услышал незнакомый стук в дверь.

– Здравствуйте, Адиль. Текст принесла для проверки, – сказала Дана.

– Заходи, – Адиль подвинулся, предоставляя ей место на ступеньках. Дана присела.

– Лошадь почти готова, – сказал он. Соскочил со ступенек и стал крутить подставку, демонстрируя журналистке лошадь со всех сторон.

– Красиво, – сказала Дана, ее глаза блеснули восхищенно.

– Слушай, ты оставь свой текст, я завтра прочитаю, ладно? Сегодня что-то у меня голова уже не варит…

– Хорошо, – она положила листки на столик. – Позвоните, пожалуйста, когда прочтете. Только не затягивайте, пожалуйста, – девушка подняла на него свои глаза с пушистыми ресницами, ее пальцы мяли край шифонового шарфика:

– Ну, до свидания.

– Пойдем, провожу.

Он поймал для нее такси, она помахала на прощанье. Адиль постоял, глядя вслед автомобилю, и вдруг почувствовал, что влюбился в эту девушку. Сердце защемило.

Поймав такси, он назвал свой домашний адрес. Вчера приехала из Тараза жена с детьми. Адиль вспомнил, что она просила его купить детям разных вещей к началу учебного года, и решил, что завтра надо еще раз наведаться к Джалаиру.

– Смотри, что старшие натворили! – сердилась Марьям, указывая на окно в детской.

Одна створка окна была доверху залеплена пластилином, картина изображала хоккеистов на ледяном поле и трибуны со зрителями.

– Ух ты, как классно! – восхитился Адиль.

– Ты бы лучше их отругал! – сказала Марьям.

Адиль насупился, сделал строгий вид:

– Дети, где вы?

Из другой комнаты послышались испуганные голоса:

– Мы тута…

Ему стало смешно.

– Да брось ты, Марьям, вынем это стекло, я забрызгаю пластилин закрепителем и вставлю в раму. У меня талантливые дети, черт возьми!

– А жить как – без стекла? – воскликнула Марьям, поставив руки в боки и вскинув брови.

– Другое поставим. Давай ужин.

– Готов уже. Дети, ужинать!

Ужин был накрыт на цветастой клеенке на полу, поскольку мебели в квартире у скульптора почти не было. Марьям поставила на клеенку блюдо с пловом, раздала тарелки и бросила пучок вилок. Дети принялись за еду. Адиль тоже взял вилку, она была, как всегда, мокрая.

– Тебя несколько дней не было дома! – жаловалась Марьям, когда они удалились в спальню.

– Как это несколько дней? Ты же только вчера приехала?

– Я позавчера приехала! Завтра возьмешь с собой на работу Жантика, мне со старшими надо в поликлинику и на школьный базар, Жантика оставить не с кем.

– Хорошо.

– Почему не спишь?

– А ты?

– Думаю о том, как мы с тобой живем.

– Ну и?

– Это не жизнь. Тебя постоянно нет, зарплату получаешь редко. А нам нужна мебель, нужна спальня, нужна зимняя одежда для детей…

Адиль вышел на кухню и закурил. Он стоял, глядя в окно и взъерошивая пальцами волосы. Пришла жена.

– Я ведь тоже переживаю, милая. Думаешь, одна ты такая думающая? Я, между прочим, не из-за этого на тебе когда-то женился.

– А из-за чего?

– Из-за того, что у тебя ноги красивые.

– Что?! Лучше бы я вышла замуж за Сержана-керамиста, он меня на свидания приглашал.

– Это тот Сержан, автор двух тарелок? Ха-ха, бездарь! А когда это он тебя приглашал? Уже когда мы с тобой встречались?

– Да!

– И ты хочешь сказать, что у тебя что-то с ним было?

– Было!

– Что?

– Что слышал!

Адиль сорвался с места и кинулся за женой. Она с визгом убежала в спальню, упала на матрац и зарыдала. Он опустился рядом на пол.

– Ты зря это сказала.

– Прости, мне просто обидно.

– Поздно. Ты уже это сказала.

И он уснул сидя, не снимая ботинок. Марьям еще поплакала, сняла с мужа ботинки, погасила свет.

 

 

Продолжение следует…

Автор:Асель ОМАР