Все новости
ПРОЗА
23 Ноября , 17:00

Маятник. Часть пятая

Повесть

ДОЖДЬ

Молодой скульптор Адиль проснулся в своей мастерской от стука в дверь. «Кого это бог принес?» – проворчал он, вставая с кушетки, покрытой полосатым пледом, и ударился головой о висящие на стене женские туфли для фламенко. Спустился с антресоли вниз. Взглянув в зеркало, увидел свое заспанное лицо с отпечатком пуговицы на щеке. Стук повторился громче.

– Иду, иду! – скульптор пригладил руками свои непослушные кудри, отчего они только еще больше встопорщились. Крепко похлопав себя по щекам, он отпер дверь. На пороге стоял актер Ляззат.

– А, Лязик, заходи.

– Че голос такой хриплый?

– Да было вчера…

– Опять под Джорджа Майкла танцевал?

– Танцевал… – вздохнул Адиль. Он достал бутылку «Таласского» вина, оставшуюся со вчерашнего дня, из сундука, созданного им в старинном народном стиле с медной чеканкой.

На столе красовались остатки вчерашнего пиршества – увядшие сморщенные персики и изувеченное ножиком чрево арбуза. Скульптор ополоснул фужеры и только тут обалдело вытаращился на друга:

– Ты че это, волосы покрасил?

Волосы Ляззата имели платиновый цвет. От удивления Адиль чуть не уронил бутыль «Таласского»:

– Ориентацию сменил?.. Мало того, что у тебя имя женское…

– Ничего я не сменил. Вчера в рекламе шампуня снимался.

– Скажи, что за шампунь, чтобы я нечаянно не купил.

– Я перхоть играл…

– Надо же с утра такое увидеть… Может, все-таки сходишь в парикмахерскую, перекрасишься?

– Завтра микроба играю в рекламе чистящего средства, гримерша на халяву перекрасит, – Ляззат аккуратно расставил вымытые фужеры на столик и сел, подложив под локоть атласную подушку. – Я что пришел-то, брат, к тебе… У меня творческий вечер, приглашаю.

Он развернул сложенную в несколько раз афишу. На ней значилось: «Литературно-музыкальный вечер лауреата конкурса молодых чтецов Ляззата Михайловича Раззакова. В программе: стихотворения А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова, А.Н. Апухтина, Абая, И.-В. Гете, М. Мукатаева. За роялем Турсынай Жакипбаева. Начало в 18.00».

– Ты и петь будешь?

– Нет, это литературно-музыкальная композиция. А Турсынай талантливая. Так что здорово получается.

– Спасибо, приду. И когда это ты стихи учить успеваешь? Вроде все время по кастингам бегаешь, всякое говно играешь…

– У меня с детства память хорошая, – простодушно ответил Ляззат.

– …постой, так ты еще и Михайлович? Это шутка, что ли?

– Я же российский казах, омич... не то, что ты, коренной таразовец, или таразец… как правильно сказать?

– Брось, какой таразец, я с училища, с пятнадцати лет здесь, в Алма-Ате. Это наш город, братишка!

Адиль снова открыл свой сундук, достал пирожки с мясом, протянул другу.

– Адиль! Ты здесь? – донесся с улицы, из внутреннего дворика, чей-то тихий голос.

– Ну вот, началось… – проворчал скульптор, высунувшись в окно. – Заходи, Жоржик! Открыто!

Ювелир Жакпар, или Жоржик, был очень скромен и мал ростом. Его крошечная мастерская располагалась в мансарде, посетители при входе сразу же попадали на стул, поставленный у двери. Оставшееся место занимал рабочий стол, а все инструменты были аккуратно развешены по стенам. «А что, мое ремесло много места и не требует, – говаривал Жоржик, – я здесь и ночевать могу…».

Жоржик быстро забрался по металлической лестнице, ведущей в большое высокое окно мастерской, в которой Адиль предусмотрительно проделал дверь:

– У Джалаира радость. Заказ дала киностудия на кольчуги. Кино историческое будут снимать. Про войну с джунгарами.

Джалаиром называли пожилого художника-прикладника Айтуара Сатпаевича. На крышу своей мастерской, располагавшейся в одноэтажном домике во дворе, он приколотил родовой флаг джалаиров.

– Ах, он, хитрюга! – воскликнул Адиль. – Долгов не возвращает, получил, наверное, аванс, и молчит! Надо к нему наведаться.

– Ты и ему одалживал? – спросил Жоржик. – Всем-то ты помогал, кроме меня.

– Так ты не спрашивал.

– А ты и не предлагал.

– Да брось, Жорж, мне он тоже не одалживал, ну и что? – вмешался Ляззат. – Вот что интересно, Адюха, ты же сорок штук баксов получил за свой памятник, как ты так быстро их потратил?

– Квартиру купил за двадцать тысяч. У меня же квартиры не было, я был бомж! Это был не мой город! А теперь это мой город!

– А остальные двадцать?

– Вы же сами со мной на них и гуляли! Туда-сюда, по ресторанам – так как-то все… Это наш город! Саулема-ай! – затянул Адиль свою любимую песню. Ему стало хорошо. «Саулема-ай!» – подхватил Ляззат. Адиль пересадил Ляззата на свой табурет и расположился вальяжно на топчане: «А-у, Саулема-ай…!». И пока Ляззат показывал Жоржику афишу, хозяин мастерской провалился в приятную дрему. Голова его запрокинулась, крепкая скульпторская рука свешивалась с изголовья кровати свободно и безмятежно. «Смотри, прямо, как «Мертвый Христос» Караччи», – сказал Ляззат. «Аполлон, поддерживаемый Музой», – кивнул Жорж. Стараясь не разбудить хозяина, они тихо ушли, прикрыв за собой Жоржик – окно, а Ляззат – дверь.

Проснувшись, Адиль протянул руку за фужером на столе и сделал глоток. Встал, ткнувшись снова головой о туфли на стене. Потянулся, и спустился вниз к своим работам.

Туфли для фламенко принадлежали его жене Марьям, танцовщице. Когда-то Адиль посещал ее выступления, знал все названия танцев – канте фламенко, канте хондо. Платья у Марьям были роскошные, с длинными хвостами и облегающим лифом, черные, красные, в горох. А туфли всегда черные, бархатные, на застежке. Поженились они, когда Адиль вернулся из армии, родители познакомили с дочкой друзей. Он видел ее перед свадьбой всего-то два раза, зато разглядел, как хороша ее фигура, ноги – полные, скульптурные. Он видел, как она танцевала. Ее руководитель все вскрикивал: «Больше дуэнде! Еще дуэнде!..». Это, оказывается, означает «душа» фламенко. Марьям нравился Хоакин Кортес. Фотографию на стенку повесила. Молодой муж дразнил ее потом: «Марьям, больше дуэнде!» …

Выдвинул скульптуру Красавицы, как он ее мысленно называл, на середину мастерской, прокрутил на подставке, разглядев со всех сторон, чуть подработал стекой. Раздался знакомый уверенный стук в дверь.

– Привет, Адюша! – прогудела Мира своим низким голосом, целуя его в щеку. Мира работала в цветочной лавке на углу. Это была высокая девушка с крепкими бедрами, длинными руками и крупными чертами лица. Ее яркая внешность привлекла Адиля на днях в кафе неподалеку. В тот вечер Мира курила тонкие сигареты с ментолом. Адиль все смотрел на ее длинные пальцы, высокие скулы и изгиб длинной шеи.

– Привет-привет, чего опаздываешь?.. Готова? – через некоторое время спросил он.

– Ага! – Мира спускалась вниз по лестнице, переодевшись для позирования. На ней была короткая прозрачная накидка. Адиль установил Миру, чтобы свет падал красиво, наклонил ее голову, отошел и посмотрел, скрестив на груди руки.

– Нормально?

– Стой, не шевелись…

Он работал без передышки, пока, наконец, не утомился.

– Отдохни немного, Мира.

– Голова болит? – сочувственно кивнула она.

– Нет.

– Ты ж с похмелья?

– У меня не бывает похмелья, я не успеваю протрезветь.

Мира засмеялась, откидываясь назад и обнажая ровные здоровые зубы.

– Продолжим? – спросил Адиль.

– Ага.

– Мира, не говори «ага», скажи «да».

– Да.

Часа через два Адиль отложил инструменты и оттирал хлопчатой материей руки. Мира поцеловала его.

– Не сегодня, Мира, пожалуйста.

– А что такое?

– Настроение не то. Извини, ладно?

– Ну, как хочешь. А это что? – спросила она, помахивая афишей Ляззата.

– Лязик приглашает на свой вечер. Хочешь, сходим завтра?

– Не, завтра не могу.

– Что, со своим толстым куда-то идешь?

– Не-а, – ответила Мира, натягивая кружевной лифчик.

– Ну, или с худым?..

– Ага… То есть, да.

Когда дверь за ней закрылась, скульптор лег и задумался, закинув руки за голову. Туфли для фламенко, висевшие перед глазами, были подбиты мелкими гвоздиками. Он думал о будущей скульптуре Красавицы, некоем образе, рождающемся в его голове, но тут вспомнил, что надо наведаться к Джалаиру. Накинул куртку и направился к деревянному домику с флагом на крыше.

Джалаир сидел, склонившись, за рабочим столом. Вокруг, на стульях, полках, лежали металлические кольца и пластины для кольчуг и несколько шлемов. Кузнец стучал маленьким молоточком, напялив на один глаз лупу. Волосы вокруг его бугристой, вспотевшей от работы лысины были взъерошены, руки черны от работы.

– Привет, Джалаир! – поприветствовал его Адиль.

Мастер отложил молоток, и повернул свое тучное тело в сторону двери. Он был похож на античного Пана в засаленном машинным маслом кожаном фартуке и войлочных сапожках.

– А, проходи, проходи, дорогой! – кузнец улыбнулся.

– Куешь, значит, – сказал Адиль.

– Кую.

– Заказ, говорят, получил.

– Ой, ты знаешь, Адильчик, еще не дали аванса.

– А ты, значит, уже куешь?

– А как же? Но ты не думай, как только дадут аванс, я сразу к тебе!

– Ладно, только не забудь.

– Что ты, что ты, конечно…

Скульптор заметил, что у Джалаира в пепельнице дымились не дешевые папиросы, как обычно, а «Парламент», а на полке стоял непочатый «Хеннеси». «Ладно, – подумал он, – у него детей семеро по лавкам... а я уж как-нибудь потом из него вытрясу свои деньжата».

– Я в гастроном, – сказал Адиль, – тебе взять что-нибудь?

– Нет-нет, дорогой, я в завязке, заказ ответственный, денег хочу получить, так что потом как-нибудь, вот первый этап закончу. Ладно? Не обижайся...

– Будь здоров!

 

Продолжение следует…

Автор:Асель ОМАР