Все новости
ПРОЗА
22 Ноября , 17:00

Маятник. Часть четвертая

Повесть

18+

 

САН-МАРИНО

Если ты перестаешь интересоваться классикой, то она не перестает интересоваться тобой. Статуя Свободы Стефано Галлетти из белого каррарского мрамора на Площади Республики – женская фигура в воинских доспехах, вооруженная копьем, символ города, пишет послание в небе свободной республики: свобода вооружена, и получается, только тогда она существует, когда может защитить себя? И не существует абстрактной свободы, а только та, которую надо защищать, за которую надо бороться, порой погибать, она не дается даром, и уж тем более это не подарок небес, ибо небеса предписывают пастырю пасти стадо, но пастырь не произносит слова «свобода». Стадо не обладает свободой, свободу осознает гражданин полиса. Тень Сократа витает в античном духе свободы и жарком воздухе Светлейшей Республики: познание блага – это свобода.

Скульптура свидетельствует о событиях в их идеальном, символическом значении. Момент созерцания сродни получению знания, оно рождается из созерцания и понятия об эмпирическом факте, который без понятий слеп, в свою очередь, понятия без созерцания не имеют сути. Лаконичный язык скульптуры – конструктор, в котором соблюдены принципы совместимости, и прочитав то, что говорит скульптура, мы уже не вернемся в ситуацию незнания. Стоя перед скульптурой, мы узнаем о том, что было, и как это было, для прочтения этого послания нам достаточно нескольких секунд, минут, но послесловие остается с нами навсегда. Обнаженность ребенка в сан-маринской скульптуре «Беслан», в противоположность наготе Возрождения, символизирует беззащитность человека перед миром.

Карьер арбалетчиков, устроенный на крутом склоне горы Титано вырублен в скале. Песочного цвета стена, из щелей которой местами прорастает полынь и тростник, на ней три арбалета и готические буквы – Cava Dei Balestrieri. Два мира разделяет это место, беспощадно палимое солнечным светом, – достойный мир лучников и презренный мир арбалетчиков. Лучник – честный солдат и герой, его лук требует силы и мастерства, возвышенного душевного порыва в отношении родины. За арбалетчика же большую часть работы делает механизм, а значит, то работа низменная, для наемников. Представляешь первые арбалеты, когда всем телом, лежа на земле, кондотьер натягивал тетиву, помогая себе всеми четырьмя конечностями. Уместно ли тут возвышенное представление «Viva la Patria»?

Бывший карьер был отдан арбалетчикам для состязаний, они заслужили хотя бы карьера, ведь их услуги были незаменимы при защите крепости Сан-Марино. Жалованье выплачивалось им регулярно в европейских войнах за счет заработков торговцев, предшественников тех, кто сегодня торгует в магазинах и лавках Сан-Марино. Официальное признание ласкало самолюбие наемников, и они пытались не считать себя разбойниками, но солдатами, достойными героических хроник, несмотря на то, что без конца предавали своих заказчиков, покидая поле боя, если опасность превышала размер жалованья. Низкое, недорогое оружие с большой поражающей силой, доступное в использовании всякому разбойнику, запретили использовать против христиан, но не против неверных.

Водитель автобуса, заполненного отбывающими из крошечной республики, занимающей одну лишь гору Титано, включил развеселую итальянскую песенку и двинулся по проходу автобуса. Он танцевал под музыку, в своем костюме небесного цвета и белой фуражке, и проверял билеты. Задержался возле юной прелестницы, протянувшей свой билет, взял ее за руки, не отпускал, глядя ей в глаза, послышалось уже привычное слово bella, и проследовал дальше с неизменным «бон джорно», не прекращая своего танца. Человек в его естественном порыве. Легкий эротизм, скрытая страсть, шутки гения места, комизм и легкая грусть были в этом танце, о боже, не доводилось никогда ранее видеть водителя автобуса в танце, полном комплиментов, самоиронии и объятий, в танце, возможном только здесь, где море и окружающие горные склоны, покрытые оливами и виноградниками.

 

ДИКТАТОР

Площадь перед замком Малатеста блестит хромированными деталями мопедов, изящных и легких, заполнивших ее от края и до края. Тяжелый и неуклюжий, похожий на скалу, замок возвышается над современной, далекой от Средневековья, жизнью несколько отстраненно. Сооружение, служившее тирану Римини Сигизмондо Малатесте не сколько защитой от вражеских набегов, сколько от самих жестоко притесняемых им жителей города, возвышается и наблюдает за современностью, кажется, с неудовольствием, со всеми своими нестройными толстыми стенами и башней на фоне неба, и на месте окружавшего его когда-то рва, заполненного водой, шествуют туристы, вспыхивают фотокамеры.

Тяжелые двери из грубых, неотесанных досок, скрепленных черным металлом, крошечные бойницы окон, узкие, длинные, запутанные коридоры с высоченными потолками хранят стоны и кровь жертв тирана. И даже выставка современного искусства не может преодолеть духа насилия, одной из составляющих природы человека. Не знаю, мог ли Сигизмондо улыбаться, если тираны и улыбаются, то так, как скалятся звери, и это отдаляет их от человеческой природы, поскольку способность человека улыбаться не живет там, где нет свободы.

Шаги отдаются в пустоте и холоде замка, в такт голосу из наушников, выданных посетителю при входе с цитатами Папы Пия II о всевластном сюзерене провинции: «Сигизмондо Малатеста был в такой степени не воздержан в разврате, что насиловал своих дочерей и своего зятя. В жестокости он превзошел всех варваров. Осквернял монахинь, насиловал евреек, что же касается мальчиков и молодых девушек, которые не хотели согласиться добровольно на его предложения, он или предавал их смерти, или мучил жестоким образом. Он сходился с некоторыми замужними женщинами, детей которых он раньше крестил, а мужей их он убивал. Он теснил бедных, отнимал у богатых их имущество, не щадил ни сирот, ни вдов…»

Невидимый гид неожиданно перемещает в зал современного искусства. Массивные фигуры женщин и детей Каньяччи ди Сан Пьетро, работы из коллекции Пегги Гуггенхайм, графика и рукопись сценария «Рокко и его братья» Джованни Тестори, тучный магический реализм и жирный карандаш Доменико Рамбелли. На некоторые время перемещаешься в другие эпохи, но потом снова грубо сколоченные двери и железные люки подземелий возвращают к Сигизмондо, скрипят настилы, в узкие бойницы еле пробивается дневной свет, блестят металлические шипы на стенах и воротах, и цепи, кажется, сейчас завизжат, поднимая тяжелую крышку, ведущую в черные подвалы, залитые кровью.

Все, ужастик закончился, снова перед глазами площадь с мопедами, горожанами, занятыми своими делами, неподалеку милый уютный фонтан «Шишка», укрытый тенью высотных зданий, зовущий попить воды и передохнуть.

 

ЯХТЫ

У церковных колоколов звук всегда тревожный. В воздухе тяжело висит набат мрачной колокольни времен диктатуры, напоминающей электрическую опору с отсеченной вершиной. Когда-то женщины Римини, как Градиска с кинопленки, кричали здесь: «Дайте мне до него дотронуться! Я хочу до него дотронуться! Да здравствует Дуче!». Еще один жаркий день. Вокруг моста над яхтенной пристанью молчали небо, дома.

Белые яхты покачиваются на тихой воде, отражая золото ажурных облачков. У горизонта золото неба сгущается, а ввысь рассеивается, переходя в лазурь, пересеченную облачным дымом, словно растертым ветром по небосклону. На мосту сидят бекасы, взъерошенные ветерком. Мачты грустят о чем-то на фоне облаков, их очертания повторяются в прозрачной позолоченной воде. Я вижу две пристани – одну на земле, а другую на воде, перевернутую, потревоженную легкой рябью.

Каждое место охраняемо его гением. Римини, мне думается, охраняет дух Феллини. Приходит вечер, и песчаный берег Белларивы приобретает стальные краски темнеющего неба. Тучи еще прорезает белый холодный свет вечернего зарева, но он отступает под напором ветра, и на сером занавесе облаков все ярче светятся неоном далекие огни колеса обозрения, откуда доносятся смех и музыка. Пенистое кружево волн накатывает тихо на песок.

 

*  *  *

Маятник качается над бездной. Раз-два.

Все тяжелое и печальное, что было раньше, растворилось и смешалось в Римини с историями других людей, и теперь сходило с сердца, как сходит старый ил с омываемого волнами камня.

Город моего детства менялся. Тогда, в детстве, с его полотен, улиц постепенно исчезали образы Ленина, появлялись портреты новых лидеров. Старшеклассницы в школе стали пользоваться косметикой и французскими духами, носить чулки в сеточку, в нарушение старых школьных устоев, которым им уже не хотелось подчиняться. С нами воевала старая дама, учитель обществоведения и школьный парторг. Она со сладострастием водила девочек в туалет смывать макияж, она стояла на страже старых устоев до последнего. Но это уже ничего не могло изменить, маятник качался быстрее, времена старой школы вместе с прежней страной уходили в прошлое. И это было не из-за духов и туши на ресницах, это было из-за книжек и фильмов, к которым страстно тянуло тогда, чтобы узнать об окружающем мире как можно больше, и из-за «Амаркорда». Он тоже разрушил многие иллюзии. Школа стоит до сих пор. В ней нет Рональда Петровича, говорят, что он куда-то переехал. Спустя много лет, среди новостей интернета мне попалась статья нашего учителя с воспоминаниями об одном из его учеников, основателе крупнейшей в России поисковой системы.

Впечатление от дома, города, реки или гор складывается из многих вещей. Музыка, великое кино, любовь к велосипедам, запах кофе, горячего шоколада и коричное мороженое, оплывающее в зеркалах джелатерий, вышивки и блестящие ткани, полдневная жара и закат над морем, бродяги на вокзальной площади, воробьи, высокие окна благородных вилл, смех и улыбки, все это окружало меня в Римини. Но кроме всего, невозможно было не почувствовать сердцем радость жизни, свойственную жителям этого города, пробивающуюся отовсюду, как зеленые ростки сквозь античные камни.

Так и мы пробивались когда-то, как ростки, крепли и ждали, и надеялись, и верили в счастье.

 

Продолжение следует…

Предыдущие части
Автор:Асель ОМАР