Все новости
ПРОЗА
8 Октября , 08:50

Слышится её фокстрот…

рассказ

Где-то в прошлом. Где-то с топлёным молоком дымкой. Август-плодонос, и он на исходе. Что за прозрачным тюлем, ниспадающим на твердь земли… до пола? Комод-бегемот сопит. И движимое-недвижимое (время ли?) мешает скользить перьевой ручке, пусть и карандашу. Бумага становится ломкой, измученной от отчаянного нажима. Марина Цветаева… да, – она. Просит – отойди в сторону одиночество – своё-не своё, или лучше пусть оно бежит по лабиринту её пульсирующих, кровеносных стихов. Да, драгоценные как вина – им уже пришёл черёд.

Звучит фокстрот – пластинка, патефон, игла сильнее прежнего царапает винил дорожки. Но слышит ли она скрип инструментальный, саксофон, трубу… чужое – не её. Или фокстрот звучит в ресторане «Елабуга»? Снова склонилась она к бумаге:

«Написать письмо Муру или ещё кому? Заведомо простить. Ссоры с сыном как гвозди входили в брус – пытка одна. Вновь разбиваюсь вдребезги».

Сергей Эфрон и Марина Цветаева

Предательски падает свет с улицы – жгло. Да, ожоги! Но ей и шагу ступить нет желания, ещё противно скрипят полы.

 «В тюремных казематах и то, наверное, им свободнее дышать. И легче жить! Я хочу, чтобы было легче…».

 Что есть силы она ударяет кулаком по столу, обтянутому вязаной скатертью. Вздрагивает весь бревенчатый старый дом! У двухстворчатого окна начала суетиться оса, случайно залетевшая пару часов назад. Она принялась биться о стекло и даже как-то ожесточённо и свирепо, будто в её силах пробить ту непонятную «преграду», что мешает лететь в белое-белое, лиственное, цветочное…

«И я! Стучусь и стучусь в двери, которых нет. Или не вижу. Смысл? Не вижу расставленных точек, одной точки у проблемы… решаемой проблемы. Не вижу себя… красивой, обожаемой» – полушёпотом твердит Марина в состоянии ступора. Увидела осу-мученицу.

Тени-молчуны прячутся за огромными сундуками: то удлиняются ввысь как стебли ириса, то растягиваются в ширину, становясь похожими на пивные бочки. Всяко себя могут вести. И никому себя не навязывают. День, вечер ли. Но на этот раз, они словно чувствуют что-то надвигающее. Рядом лежат молоток, гвозди. Не хорошо так лежат, предвещая собою другие ненужные тени.

Поэтесса вновь «жжёт» бумагу. Опустошает старательно чернильницу. В моменты остановки пишущего орудия, которое кладёт торопливо в пенал, принимается скрещивать пальцы до хруста, потом сжимать их неистово в кулаки. Затем голову опускает ниже обычного, будто сейчас начнёт биться ею о столешницу.

Она уже всё решила: «Никаких промедлений. Ничего нет! И надвигающей старости нет».

И вдруг залез луч солнца в дом. Тонюсенький, как шёлковая нить. Упал, шлёпнулся прямо на стол, на черновую тетрадь, лежащую рядом и на лист бумаги с «искривлёнными от своей тяжести» строки. Упал и смеётся. Смеётся лучик-луч, так, как он умеет смеяться, в редких случаях. В исключительных случаях. Вдобавок взялся прыгать. Мнёт под собою исписанные листы и пятнает жёлтым. Да и все письма превращаются в уродливые комки, которым пора бы сигануть в «корзину».

Что же Марина, сорокавосьмилетняя Марина? Заразилась. Хихикает. Подходит к патефону, чуть ли не бегом. Ставит первую попавшуюся пластинку и крутит ручку, что сбоку. Зафыркал весело он… ха, действительно фокстрот. Из тех далёких десятых годов. Незабываемый и 1913 год. Вспоминается сказочный Коктебель, Эфрон у самовара, Волошин-скиталец, морской берег-подкова и воздух, щекочущий ноздри. И да, звучит фокстрот. И Цветаева танцует, совершая беззаботные и одновременно дерзкие па. Гримасничает.

«Эх, Борису надо написать! Ещё строчку, абзац. К октябрю, к своему Дню рождения, обязательно испеку пироги с брусникой и абрикосами. Пельмени с грибами. Уж я смогу. И войну – дождусь её окончания, несмотря ни на что. Серёжу может… Алю… обязательно освободят. И вместе напьёмся чаю».

Автор:Алексей Чугунов