+8 °С
Облачно
Все новости
ПРОЗА
14 Июля , 18:26

Возвращение помещика. Часть тридцать пятая

Роман

Глава XVII. Любовь и ложь

 

На следующий день, когда Митя и Аленона сидели на скамейке перед домом Забельских, неожиданно появилась Надя. С расчесанными, уложенными волосами, в красном платье и пару лет назад как вышедших из моды белых клипсах, она вынырнула из-за угла забора. В ее руках было пластиковое ведро, доверху наполненное мелкими, прозрачно-желтыми яблоками.

Подойдя к скамейке, Надя поставила ведро на землю.

– Ой, кто бы помог! – воскликнула она, устремляя испытующий взгляд на Максима.

– Митёк, поможем девушке?

– Надо сперва Аленону дождаться.

Надя вдруг обрушилась на Митю. Ее глаза как будто разломились посередине:

– Она, что, принцесса какая-нибудь? Я еще полчаса назад вас здесь видела. А ее, может быть, опять мачеха не пускает.

Максим рассмеялся.

– И вправду, чего мы ждем?

– Нет, – замотал Митя головой, – вы идите, а я подожду.

Надя фыркнула.

– Ну и фиг с тобой.

Когда молодые люди ушли, Митя подумал, что, пожалуй, Надя была права, как вдруг скрипнула калитка, и он увидел высунувшуюся на улицу голову Аленоны.

– Привет! – не смог сдержать своей радости Митя. – А я уж думал, ты сегодня не выйдешь.

Аленона, приложив палец к губам, с каким-то стыдливо-озорным выражением глаз спросила его:

– Ты их не видишь?

– Нет.

– Уф, а я уже заколебалась стоять, вас слушать! – воскликнула Аленона, прибавив: – Я когда-нибудь убью эту Надьку!

Митя, освобождая ей место, улыбнулся.

– За что?

– За то, что она с моим парнем гуляет!

Возникло ощущение, что его тело вдруг разъяли по кусочкам, а кусочки эти сложили в коробки.

– Максим твой… парень? – Особенно было страшно выговорить последнее слово. Оно звучало как приговор. Митя, подстреленный в сердце, зачем-то принялся разглядывать девушку. На ней было простое платье. Чуть пожелтелый по краям пластиковый обруч широким полумесяцем белел на фоне зачесанных назад волос.

Аленона мягко взяла Митю за руку.

– Конечно, нет. У меня вообще нет никого кроме тебя. Это я только так, пошутила. Ты меня подождешь? Мне нужно прополоть две грядки – и я свободна.

 

*  *  *

 

Они гуляли допоздна. Митя рассказывал об американских ужастиках. Однако Аленона слушала его вполуха. Митя, не зная, что на душе у девушки, жестоко страдал.

Уже под конец прогулки Аленона как будто очнулась.

– Ты был в клубе? – неожиданно спросила она.

– Нет, – буркнул Митя.

– Отлично! Ты пойдешь завтра со мной в клуб?

Переход был настолько резок, что молодой человек, потеряв дар речи, только закивал.

И вот наступил следующий день. Мите казалось, что он никогда не кончится. Зоя опять занялась стиркой. Альберт пропадал на тракторной станции. В прохладе комнаты прятались редкие мухи. За окнами лежала вымершая дорога. Изредка по ней кто-то проходил, еще реже – проезжал: Тулвика, несмотря на духоту, в марийском платье и оснащенном клиньями черном камзольчике; Валерка на мотоцикле; колхозный грузовик из Новодесяткино; почтальон с тощей сумкой (журналы сбросили вес и уже год как выходили сдвоенными номерами, но их еще, по привычке, выписывали). Митя небрежными глотками пил холодный чай, потом, натосковавшись, весь дрожа от лихорадочного нетерпения, валился на диван.

После обеда Митя сходил в огород, прополол определенный тетей участок. Это немного отвлекло его.

К вечеру, когда свет, будто выкручиваемая из патрона лампа, начал заметно гаснуть, Митя уже чуть не на стенку лез. Набив карманы яблоками, он вышел на скамейку перед домом. Там его уже ждала Аленона, а также… Максим и Надя.

Надя что-то оживленно нашептывала на ухо Максиму, Аленона таинственно молчала, глядя в подступающую со всех сторон матовую, как темно-синяя картонная коробка, мглу.

– Наконец-то! А я уж испугалась, что ты передумаешь! – воскликнула Аленона.

Польщенный, Митя хотел сразу подсесть к девушке, но Аленона предупредительно вскочила со скамейки.

– Здесь, около меня, чьи-то грязные следы. Но, чтобы тебе не было обидно, я с тобой рядом постою.

Максим усмехнулся.

– Я бы на твоем месте даму себе на коленки посадил.

– А это выход, – вкрадчиво прошелестела Надя и, воспользовавшись моментом, протянула ладошку к максимовским джинсам.

Не дожидаясь, пока Аленона ответит, Митя легко, словно танцуя, взял Аленону за прохладное запястье и, нежно двинув ее на себя, опустился на хранящую теплоту девичьего тела скамейку.

Сопротивление, скорее всего от небольшого замешательства, оказалось таким мимолетным, что навалившаяся на колени приятная тяжесть превратила его вовсе в несущественную, как десять в минус сотой степени, величину. Потом последовали мимолетные по внешним проявлениям, но ослепительно-будущностные, как открытые в райский сад окна, мгновения утверждения Аленоны на пространстве двух жилисто-худощавых конечностей. Это было их первое настоящее соприкосновение, чрезматерчатый, но все же вещественный, контакт двух уже почти взрослых организмов.

Целая буря чувств, открытий захлестнула Митю. Аленона вдруг показалась ему толстой, тяжелой, даже чуточку неуклюжей. И, как ни странно, это вовсе не отталкивало. Наоборот, ощущение мягкостей и округлостей женского тела упрочивало торс и, будто феном, до корочки высушивало горло.

Пока на скамейке царило молчание, Митя наслаждался неожиданным кульбитом судьбы, левой рукой продолжая держать Аленонино запястье (оно, как кинжал в руках убийцы, постепенно разогревалось), а правой осторожно, но постепенно наглея в виду темноты и недогляда, изучая-гладя ее бедро.

Но всему хорошему рано или поздно приходит конец. Легко, как бабочка с цветка, соскочив-слетев с Митиных колен, Аленона накинулась на Надю.

– Ну чё, идемте! Хорош шептаться будет!

В этот момент Аленона показалась ему бесконечно чужой, но от этого – еще более соблазнительной.

Максим дернулся. Надя нехотя оторвалась от его уха и с раздражением повернулась к девушке.

– Вот нетерпеливая! С человеком не даешь толком поговорить.

– Поговоришь еще на дискотеке.

– Что я там не видела!

– А ты бы поменьше на своего Максима пялилась!

Глаза Нади вспыхнули, как кометы на фоне черного неба.

Аленона быстрым движением поправила выглядывающий из-под куртки подол юбочки.

И тут случилось нечто непредвиденное. Митя так расстроился, что не рассчитал скорость своего подъема. Брючная материя, зацепившаяся за шляпку расшатавшегося гвоздя, глухим выстрелом разорвалась в мягко-сверчковой тьме вечера.

– Монах, в красных штанах! – хохотнул Максим.

Аленона посмотрела на Митю как на саботажника:

– Теперь с тобой возись!

Митя, чуть не свернув шею в бесплодной попытке разглядеть истинную площадь стихийного бедствия, замотал головой.

– Я быстро. Одна нога здесь, другая там!

Не чувствуя ног, он забежал в комнату и под громкое тиканье стенных часов стал натягивать запасные брюки. Они, как нарочно, дыбились складками. Потом – бросок к шкафу, чтобы со скрипом раскрыть дверцу с зеркалом. В зеркале Митю приветствовал довольно худенький субъект с суживающейся книзу мордочкой и кудрявым чубчиком. Расчески, как всегда, не оказалось на месте. Пришлось пошарить в серванте и убить еще несколько драгоценных минут.

Наконец, Митя был готов. Вскочив в кроссовки, он вылетел на улицу. Его встретила темень и удаляющиеся голоса в направлении лавки. От обиды Мите застило глаза.

Он было рванул за Аленоной, но потом гордость взяла свое. Митя сел на скамейку, ощущая разверзающуюся, теперь уже бесповоротно, пропасть между собой и тем человеком, которого еще несколько минут назад был готов боготворить.

«Ну и фиг с тобой!» – подумал Митя с ожесточением.

 *  *  *

 

Утро следующего дня выдалось хмурым, сырым. Нежданно вдруг пахнуло приближающейся осенью – пронзительно-глубокой, как свет семафора на дальнем полустанке. Прошел дождь, оставляя тонкие, будто царапины, лужи в рытвинах.

Митя вяло позавтракал хлебом с малосольными огурцами. Зоя, не обратив внимания на племянника, пошла в летнюю кухню варить кашу для кур. Сегодня ей надо было еще встретить машину с дровами. Даже если бы Митя ввел тетю в курс своих проблем, вряд ли бы она прониклась к нему состраданием.

Митя пролистал стопку журналов, несколько страниц «Волшебника Земноморья», представил короткую шерстяную юбочку Розы… И тут в его ушах набатом зазвучали слова Аленоны: «Теперь с тобой возись…»

Бешеный порыв подхватил его, и, не чуя ног, Митя выбежал на улицу. На скамейке перед домом Аленоны оказалось голо, пусто, сыро. Не надеясь увидеть девушку, Митя сел на затвердевшее дерево.

Аленона вышла через минут десять.

– Извини, что вчера так получилось, – попросила прощения она.

Митя бросил на девушку хмурый взгляд. Аленона была в неновом теплом свитере и коричневых гамашах. Заключенные в материю изящные бутылочки икр заставили больно взвыть Митино сердце.

– Я всего лишь на десять минут задержался!

Аленона недоуменно посмотрела на молодого человека.

– Да что с тобой?! Мне надо было сперва журнал в наш почтовый ящик закинуть. Я думала, ты нас догонишь и не останешься сидеть один на скамейке как дурак.

– А ты не могла попросить это сделать кого-нибудь другого? – усмехнулся Митя. – Например, Максима?

– Нет, не могла, – фыркнула, теряя терпение, Аленона. – И вообще, с чего ты взял, что он бы согласился?

Митя криво усмехнулся.

– Я бы, например, согласился.

– Ну, это же ты.

Митю как будто хлестнули по щеке. Все хрупкое равновесие последних дней, когда ему уже стало казаться, что они нашли общий язык, разрушилось, разлетелось тысячами мелких осколков, как выскользнувшая из рук домохозяйки хрустальная ваза. То, что сказала Аленона, было хуже всего. Митя сжал желваки, чувствуя подкатывающую к вискам пульсирующую горячей кровью ненависть к обидным, больным для его самолюбия, признаниям. В мозгу закружил вихрь глупых мыслей, вроде той, что «она сказала это нарочно, не подумав», бесполезного желания докопаться до очевидной правды. Но тут Митя понял, что никогда не произнесет просящихся на язык слов. Но он не желал играть и в уязвленную гордость. В этом было что-то фальшивое, театральное.

«Учись сдерживать себя. Некоторые думают, это типа фигня. Типа девушкам до фени, сдержанный ты или не сдержанный. Что главное – любит или не любит. Но вся штука в том, что это бабский разговор, – зазвучал в его голове голос Максима. – Нет, конечно, если у тебя черный пояс по карате, ей типа даже по приколу будет: ого, а с виду не подумаешь. Но ты же не мастер спорта? Поэтому должен быть, хотя бы внутри, мастером. Девушки, они без этого не влюбляются. Ты же вот не влюбишься в бабу, если она будет, как мужик в носу ковыряться? Или таким пацанчиком ходить, типа не ссы, парнишка, мы все в доску свои, пробьемся! Они, бабы, только гундосят, что им хочется, чтобы парни не такими бесчувственными были. Вся штука в том, что они хотят, чтобы их любили те, кто спокойно может без них обойтись. Парни, которые это просекают, сразу в отрыв идут. А другие, значит, в поклонники. Ты там ее можешь конфетами, подарками завалить, а она в грош тебя ставить не будет.

И вот еще. Никогда много особо не думай, не грузись. Если ты как бы не в планах девушки, то не фиг перед ней разоряться, бисер метать. Никогда не позволяй собой управлять, манипулировать».

– Ты плохо меня знаешь, – сказал Митя твердым, почти угрожающим тоном.

Аленона, которая уже было стала смотреть в другую сторону, с любопытством взглянула на Митю. В ее глазах, пусть ненадолго, сверкнули знакомые искорки.

– Вот как?

Нужно было уходить. Сразу. Сказать, что-то вроде: «Пока, у меня тут одно дельце есть». Но в последний момент он все испортил.

– Может, – предательски дрогнул голос, – сходим вместе в другой раз?

Аленона глубоко, почти жалостливо, вздохнула:

– Ну ладно, если ты так настаиваешь…

 Александр ИЛИКАЕВ

 Продолжение следует…